Григорий Кружков. Блоха джон донн


Джон Донн-2

(Начало здесь) К девятнадцати годам Джон Донн - образованный молодой человек, мечтающий о светской карьере.

С 1590 года начинается отсчет его первого поэтического периода жизни, наполненного путешествиями, женщинами, увлечениями игрой, театром, на что ушло все немалое отцовское наследство, которое он с успехом промотал.

Первые стихи Джона Донна, которые относятся к периоду Джека,  наполнены сарказмом и цинизмом, фривольностями в описании любовных утех и высокомерием. Примером его поэзии того времени может служить стихотворение «Блоха»

Блоха

Узри в блохе, что мирно льнет к стене, В сколь малом ты отказываешь мне. Кровь поровну пила она из нас: Твоя с моей в ней смешаны сейчас. Но этого ведь мы не назовем Грехом, потерей девственности, злом. Блоха, от крови смешанной пьяна, Пред вечным сном насытилась сполна; Достигла больше нашего она.

Узри же в ней три жизни и почти Ее вниманьем. Ибо в ней почти, Нет, больше чем женаты ты и я. И ложе нам, и храм блоха сия. Нас связывают крепче алтаря Живые стены цвета янтаря. Щелчком ты можешь оборвать мой вздох. Но не простит самоубийства Бог. И святотатственно убийство трех.

Ах, все же стал твой ноготь палачом, В крови невинной обагренным. В чем Вообще блоха повинною была? В той капле, что случайно отпила?.. Но раз ты шепчешь, гордость затая, Что, дескать, не ослабла мощь моя, Не будь к моим претензиям глуха: Ты меньше потеряешь от греха, Чем выпила убитая блоха. (Перевод И.Бродского)

Борис Кустодиев. Афиша спектакля Блоха. 1926

Это стихотворение очень ярко показывает острый ум Джон Донна, его сарказм и иезуитское умение приводить аргументы в свою пользу. «Блоха» строится по принципу  монолога от первого лица. Драма развивается по всем канонам театрального представления, в котором автор пытается соблазнить молчаливую даму неопровержимыми аргументами.

Обольщение опирается на христианские понятия - Троицы, Брака, Евхаристическое последствие Причащения невинной крови и Распятия невинной блохи. Донн специально выбрал  такое противное насекомое, иначе стихотворение не было таким богохульным и сардоническим по отношению к Церкви и ее Таинствам. Сравнение Иисуса Христа с блохой впечатляет.

Непочтительный тон, насмешливость, вызов общепринятым нормам, прямое издевательство над девственностью, утрата которой считалась в те времена большим грехом, тонкая защита свободных сексуальные отношений – все здесь продумано как в спектакле и вызывает смех. Представить себе, что этот острослов займет в качестве настоятеля самую почетную в Англии кафедру собора Святого Павла, невозможно. Но это случилось.

После Кембриджа Джон Донн отправляется в небольшое путешествие за границу, по возвращении продолжает образование на юридическом факультете в Линкольн Инн. Здесь он изучает право, богословие, классическую литературу и медицину.

В двадцать четыре года молодой человек отправляется  в военную  экспедицию на Азорские острова воевать с испанцами. По окончании военной операции еще на некоторое время он остается в Европе, изучая страны и языки.

К двадцати пяти годам это уже состоявшийся молодой человек, который по  образованию и талантам готов к дипломатической карьере.

Поэтому, по возвращении в Англию, он ищет место, где может начать свое восхождение. Начинает он секретарем у Томаса Эгертона, английского лорда. В 29 лет – Джон Донн уже член парламента и, казалось бы, карьера начала складываться как нельзя удачно и его ждало блестящее будущее.

Но Джон Донн влюбился. Его избранницей стала прелестная семнадцатилетняя  племянница сэра Эгертона  Анна. Ни по  статусу, ни по доходам, ни по знатности Донн не мог рассчитывать на согласие ее отца на брак и венчание молодых было тайным.

Когда об этом стало известно отцу Анны,  светская карьера Джона Донна был закончена. Отец потребовал его увольнения с должности секретаря, ареста и заключения под стражу, и не только его, но и свидетелей венчания. Требовал он также и признания брака не действительным. Но ему удалось добиться только первого и второго.

Джон Донн остался верен жене. Их любовь оказалась сильнее всех несчастий, которые выпали на их долю. Брак продлился шестнадцать лет, в течение которых Анна родила двенадцать детей, двое из которых оказались  мертворожденными, а пятеро не дожили до смерти матери.

Умерла Анна от родов своего последнего, двенадцатого, ребенка, который тоже оказался мертвым. Через несколько дней скончалась и Анна. Для Джона Донна это было ударом, от которого он долго не мог оправиться.

В год венчания (1601) Джон Донн пишет жене одно из самых известных любовных стихотворений, не только самое известное, но и самое характерное для него. Здесь поэт раскрывает свой идеал любви. Стихотворение написано в традициях любовной лирики эпохи Возрождения.

Прощанье, запрещающее грусть

Как праведники в смертный час Стараются шепнуть душе: "Ступай!" - и не спускают глаз Друзья с них, говоря "уже"

Иль "нет еще" - так в скорбный миг И мы не обнажим страстей, Чтоб встречи не принизил лик Свидетеля Разлуки сей.

Землетрясенье взор страшит, Ввергает в темноту умы. Когда ж небесный свод дрожит, Беспечны и спокойны мы.

Так и любовь земных сердец: Ей не принять, не побороть Отсутствия. Оно - конец Всего, к чему взывает плоть.

Но мы -- мы, любящие столь Утонченно, что наших чувств Не в силах потревожить боль И скорбь разъединенных уст,-

Простимся. Ибо мы - одно. Двух наших душ не расчленить, Как слиток драгоценный. Но Отъезд мой их растянет в нить.

Как циркуля игла, дрожа, Те будет озирать края, Не двигаясь, твоя душа, где движется душа моя.

И станешь ты вперяться в ночь Здесь, в центре, начиная вдруг Крениться, выпрямляться вновь, Чем больше или меньше круг.

Но если ты всегда тверда Там, в центре, то должна вернуть Меня с моих кругов туда, Откуда я пустился в путь. (Перевод И.Бродского)

Идеал любви, утверждает Джон Донн, когда две души сливаются в одну, и уже не различишь, где какая. Они едины. Поэтому прощание не может быть грустным. В стихотворении  поэт находит удивительную метафору единства влюбленных:

циркуля, в котором дама – ножка с иглой, неподвижно стоящая в центре круга и склоняющая голову в такт мужским шагам - второй ножки циркуля, движущейся по кругу. И чем тверже она стоит в центре, чем больше она склоняется, тем шире круг любимого и тем сильнее вера, что он к ней вернется. Поэт кружит вокруг идеи платонической любви, показывая ее с разных точек зрения, организуя мысль в новые формы.

После разоблачения тайной женитьбы Джон Донн и его семья постоянно бедствовали. Он снова и снова пытался начать  светскую карьеру, но у него не получалось. В трудные времена ему помогали родственники и близкие друзья, с которыми Донн сохранил добрые отношения до конца жизни. Свои долги он никогда не забывал и, став знаменитым и богатым, помогал всем, кто поддерживал его в трудную минуту.

В конце концов, у Джона Донна  остался один выход – принять англиканство и с помощью церкви попробовать встать на ноги. Это решение далось ему нелегко...

(Продолжение здесь)

Тина Гай

Related posts

coded by nessus

sotvori-sebia-sam.ru

Ночная поэзия. Джон Донн: nicolaitroitsky

MARK but this flea, and mark in this Узри в блохе, что мирно льнет к стене How little that which thou deniest me is В сколь малом ты отказываешь мне It suck'd me first, and now sucks thee Кровь поровну пила она из нас And in this flea our two bloods mingled be Твоя с моей в ней смешаны сейчас. Thou know'st that this cannot be said Но этого ведь мы не назовем A sin, nor shame, nor loss of maidenhead Грехом, потерей девственности, злом Yet this enjoys before it woo Блоха, от крови смешанной пьяна And pamper'd swells with one blood made of two Пред вечным сном насытилась сполна And this, alas! is more than we would do Достигла больше нашего она O stay, three lives in one flea spare Узри же в ней три жизни и почти Where we almost, yea, more than married are Ее вниманьем. Ибо в ней почти This flea is you and I, and this Нет, больше чем женаты ты и я Our marriage bed, and marriage temple is И ложе нам, и храм блоха сия Though parents grudge, and you, we're met Нас связывают крепче алтаря And cloister'd in these living walls of jet Живые стены цвета янтаря Though use make you apt to kill me Щелчком ты можешь оборвать мой вздох Let not to that self-murder added be Но не простит самоубийства Бог And sacrilege, three sins in killing three И святотатственно убийство трех Cruel and sudden, hast thou since Ах, все же стал твой ноготь палачом Purpled thy nail in blood of innocence? В крови невинной обагренным. В чем Wherein could this flea guilty be Вообще блоха повинною была? Except in that drop which it suck'd from thee? В той капле, что случайно отпила? Yet thou triumph'st, and say'st that thou Но раз ты шепчешь, гордость затая Find'st not thyself nor me the weaker now Что, дескать, не ослабла мощь моя 'Tis true ; then learn how false fears be Не будь к моим претензиям глуха Just so much honour, when thou yield'st to me Ты меньше потеряешь от греха Will waste, as this flea's death took life from thee Чем выпила убитая блоха ОтсюдаЭто уникальное стихотворение в конгениальном и точном до мельчайших деталей переводе Иосифа Бродского, которое называется "Блоха", больше рассказывает и показывает, что такое поэзия барокко, чем длинные литературоведческие рассуждения.Из всех поэтов барокко на такой смелый образ мог решиться только Джон Донн. Потом английские поэты-метафизики пытались повторить, но выходило жалкое эпигонство. Образность Донна - напряженная, необычная, сопрягающая несовместимые понятия и явления, не имеет аналогов. Мир его усложнен и мрачновато-эротичен. Хотя есть и легкие, гармоничные стихи и даже песенки, но, в основном, это тяжелая поэзия, сквозь неё приходится продираться. На мой взгляд, оно того стоит - открываются удивительная вселенная, полная страсти, но при этом парадоксально технологичная.Сочетание непривычное, диковинное. И современники дивились, и потом долго шарахались и не понимали. Зато в ХХ веке интерес к Джону Донну возродили его "духовные наследники" Т.С.Эллиотт и наш Иосиф Бродский, под катом есть несколько очень интересных статей на эту темуA Valediction: Forbiding Mourning

As virtuous men pass mildly away,And whisper to their souls to go,Whilst some of their sad friends do say,"Now his breath goes," and some say, "No."

So let us melt, and make no noise,No tear-floods, nor sigh-tempests move ;'Twere profanation of our joysTo tell the laity our love.

Moving of th' earth brings harms and fears ;Men reckon what it did, and meant ;But trepidation of the spheres,Though greater far, is innocent.

Dull sublunary lovers' love—Whose soul is sense—cannot admitOf absence, 'cause it doth removeThe thing which elemented it.

But we by a love so much refined,That ourselves know not what it is,Inter-assurèd of the mind,Care less, eyes, lips and hands to miss.

Our two souls therefore, which are one,Though I must go, endure not yetA breach, but an expansion,Like gold to aery thinness beat.

If they be two, they are two soAs stiff twin compasses are two ;Thy soul, the fix'd foot, makes no showTo move, but doth, if th' other do.

And though it in the centre sit,Yet, when the other far doth roam,It leans, and hearkens after it,And grows erect, as that comes home.

Such wilt thou be to me, who must,Like th' other foot, obliquely run ;Thy firmness makes my circle just,And makes me end where I begun.

Прощание, запрещающее печальДуши смиреннейшей в ночиУхода люди не услышат:Так тих он, что одни "почил"Промолвят, а другие - "дышит".

Расстаться б так вот, растворясьВо мгле,- не плача ни о чем, нам;Кощунством было б тайны вязьПредать толпе непосвященной.

Земли трясенье устрашит:Обвалу каждый ужаснется,Но, если где-то дрогнет ширьНебес, ничто нас не коснется.

Так и любовь потрясенаЗемная - и не вспыхнет снова -Разлукой: подорвет онаЕе столпы, ее основы.

А нам, которые взвилисьВ такую высь над страстью грубой,Что сами даже 6 не взялисьНазвать...что нам глаза и губы?

Их тлен союз наш не предаст,Уйдут они, - но не умрет он:Как золота тончайший пласт,Он только ширится под гнетом.

И если душ. в нем две, взгляни,Как тянутся они друг к другу:Как ножки циркуля ониВ пределах все того же круга.

О, как следит ревниво та,Что в центре, за другой круженьем,А после, выпрямляя стан,Ее встречает приближенье.

Пусть мой по кругу путь далекИ клонит долу шаг превратный,Есть ты - опора и залогТого, что я вернусь обратноПеревод А. М. Шадрина

статья и стихи в переводе Г.Кружковаеще статья со стихамиСтихи по-английски. Много

Предыдущие выпуски:ВийонТрубадурыБаратынскийКатуллГораций

nicolaitroitsky.livejournal.com

Григорий Кружков » Джон Донн: John Donne1572–1631

Джон Донн John Donne1572–1631

Эпиталама, сочиненнаяв Линкольнз-Инне

I

Восток лучами яркими зажжен,Прерви, Невеста, свой тревожный сон —Уж радостное утро наступило,И ложе одиночества оставь,Встречай не сон, а явь!Постель тоску наводит, как могила.Сбрось простыню: ты дышишь горячо,И жилка нежная на шее бьется,Но скоро это свежее плечоДругого, жаркого плеча коснется;Сегодня в совершенство облекисьИ женщиной отныне нарекись!

II

О дщери Лондона, вам заодноХвала! Вы — наше золотое дно,Для женихов неистощимый кладезь!Вы — сами ангелы, да и к тому жЗа каждой может мужВзять «ангелов», к приданому приладясь:Вам провожать подругу под венец,Цветы и брошки подбирать к убору;Не пожалейте ж сил, чтоб наконецНевеста, блеском затмевая Флору,Сегодня в совершенство облекласьИ женщиной отныне нареклась.

III

А вы, повесы, дерзкие юнцы,Жемчужин этих редкостных ловцы,И вы, придворных стайка попугаев!Селяне, возлюбившие свой скот,И шалый школьный сброд —Вы, помесь мудрецов и шалопаев:Глядите зорче все! Вот входит в храмЖених, а вот и Дева, миловидноПотупя взор, ступает по цветам;Ах, не красней, как будто это стыдно!Сегодня в совершенство облекисьИ женщиной отныне нарекись!

IV

Двустворчатые двери раствори,О Храм прекрасный, чтобы там, внутри,Мистически соединились оба;И чтобы долго-долго вновь ждалаИх гробы и телаТвоя всегда несытая утроба.Свершилось! Сочетал святой их крест,Прошедшее утратило значенье,Поскольку лучшая из всех невест,Достойная похвал и восхищенья,Сегодня в совершенство облекласьИ женщиной отныне нареклась.

V

Ах, как прелестны зимние деньки!Чем именно? А тем, что короткиИ быстро ночь приводят. Жди веселийИных, чем танцы, — и иных отрад,Чем бойкий перегляд,Иных забав любовных, чем доселе.Вот смерклося, и первая звездаЯвилась бледной точкою в зените;Упряжке Феба по своей орбитеИ полпути не проскакать, когдаУже ты в совершенство облечешьсяИ женщиной отныне наречешься.

VI

Уже гостям пора в обратный путь,Пора и музыкантам отдохнуть,Да и танцорам — сделать передышку;Для всякой твари в мире есть пора,С полночи до утра,Поспать, чтоб не перетрудиться лишку.Лишь новобрачным нынче не до сна,Для них труды особые начнутся:В постель ложится девушкой она —Дай Бог ей в том же виде не проснуться!Сегодня в совершенство облекисьИ женщиной отныне нарекись!

VII

На ложе, как на алтаре Любви,Лежишь ты нежной жертвой. О, сорвиОдежды эти, яркие тенеты!Был ими день украшен, а не ты;В одежде наготы,Как истина, прекраснее всего ты!Не бойся: эта брачная постельЛишь для невинности могилой стала,Для новой жизни это колыбель,В ней обретешь ты все, чего искала:Сегодня в совершенство облекисьИ женщиной отныне нарекись!

VIII

Явленья ожидая жениха,Она лежит, покорна и тиха,Не в силах даже вымолвить словечка,Пока он не склонится, наконец,Над нею, словно Жрец,Готовый потрошить свою овечку.Даруйте радость ей, о Небеса! —И сон потом навейте благосклонно.Желанные свершились чудеса:Она, ничуть не претерпев урона,Сегодня в совершенство облекласьИ женщиной по праву нареклась.

Песни и сонеты

Песенка

Трудно звездочку поймать,Если скатится за гору;Трудно черта подковать,Обрюхатить мандрагору,Научить медузу петь,Залучить русалку в сеть,И, старея,Все труднееО прошедшем не жалеть.

Если ты, мой друг, рожденЧудесами обольщаться,Можешь десять тысяч денПлыть, скакать, пешком скитаться;Одряхлеешь, станешь седИ поймешь, объездив свет:Много разныхДев прекрасных,Только верных в мире нет.

Если встретишь, напиши —Тотчас я пущусь по следу!Или, впрочем, не спеши:Никуда я не поеду.Кто мне клятвой подтвердит,Что, пока письмо летитДа покудаЯ прибуду,Это чудо — устоит?

Блоха

Взгляни и рассуди: вот блошка;Куснула, крови выпила немножко,Сперва — моей, потом — твоей;И наша кровь перемешалась в ней.Какое в этом прегрешенье?Где тут бесчестье и кровосмешенье?Пусть блошке гибель суждена —Ей можно позавидовать: онаУспела радости вкусить сполна!

О погоди, в пылу жестокомНе погуби три жизни ненароком:Здесь, в блошке — я и ты сейчас,В ней храм и ложе брачное для нас;Наперекор всему на светеУкрылись мы в живые стены эти.Ты смертью ей грозишь? Постой!Убив блоху, убьешь и нас с тобой:Ты не замолишь этот грех тройной.

Упрямица! Из прекословьяВзяла и ноготь обагрила кровью.И чем была грешна блоха —Тем, что в ней капля твоего греха?Казнила — и глядишь победно:Кровопусканье, говоришь, не вредно.А коли так, что за беда? —Прильни ко мне без страха и стыда:В любви моей тем паче нет вреда.

Песня

Мой друг, я расстаюсь с тобойНе ради перемен,Не для того, чтобы другойЛюбви предаться в плен.Но наш не вечен дом,И кто сие постиг,Тот загодя привыкБыть легким на подъем.

Уйдет во тьму светило дня —И вновь из тьмы взойдет:Хоть так светло, как ты меня,Никто его не ждет.А я на голос твойПримчусь еще скорей,Пришпоренный своейЛюбовью и тоской.

Продлить удачу хоть на часНикто еще не смог;Счастливые часы для нас —Меж пальцами песок.А всякую печальЛелеем и растим,Как будто нам самимРасстаться с нею жаль.

Твой каждый вздох и каждый стон —Мне в сердце острый нож;Душа из тела рвется вон,Когда ты слезы льешь.О, сжалься надо мной!Ведь ты, себя казня,Терзаешь и меня:Я жив одной тобой.

Мне вещим сердцем не сулиНесчастий никаких:Судьба, подслушав их вдали,Вдруг да исполнит их?Вообрази: мы спим,Разлука — сон и блажь;Такой союз, как наш,Вовек неразделим.

Последний вздох

Прерви сей горький поцелуй, прерви,Пока душа из уст не излетела!Простимся: без разлуки нет любви,Дня светлого — без черного предела.Не бойся сделать шаг, ступив на край;Нет смерти проще, чем сказать «прощай!».

«Прощай» — шепчу и медлю, как убийца;Но если все в душе твоей мертво,Пусть слово гибельное возвратитсяИ умертвит злодея твоего.Ответь же мне: «Прощай!» Твоим ответомУбит я дважды — в лоб и рикошетом.

Ворожба над портретом

Что вижу я! В твоих глазахМой лик, объятый пламенем, сгорает;А ниже, на щеке, в твоих слезахДругой мой образ утопает.Ужель, замысля вред,Ты хочешь погубить портрет,Дабы и я погиб за ним вослед?!

Дай выпью влагу этих слез,Чтоб страх зловещий душу не тревожил.Вот так! — я горечь их с собой унесИ все портреты уничтожил.Все, кроме одного:Ты в сердце сберегла его,Но это — чудо, а не колдовство.

Парадокс

Нельзя сказать: «я вас люблю» — тем паче,Когда влюблен: иначеЛюбовь могли бы только болтовнейДоказывать одной.«Любил» звучит почти как «умер» или«Меня вчера убили»;Любовь испепеляет — тем верней,Чем любящий юней.Тот мертв, кто знал любовь уже однажды:Не умирают дважды;Пускай он с виду кажется живым,Не верь глазам своим.Такая жизнь, как отблеск розоватыйПогасшего заката —Иль горсточку последнего теплаХранящая зола.Я знаю: мне уже не возродиться:Как надпись на гробнице,Твержу свое из-под могильных глыб:«Я жил — любил — погиб».

Призрак

Когда убьешь меня своим презреньем,Спеша с другим предаться наслажденьям,О мнимая весталка! — трепещи:Я к ложу твоему явлюсь в ночиУжасным гробовым виденьем,И вспыхнет, замигав, огонь свечи.Напрасно станешь тормошить в испугеЛюбовника; он, игрищами сыт,От резвой отодвинется подругиИ громко захрапит;И задрожишь ты, брошенная всеми,Испариной покрывшись ледяной,И призрак над тобойПроизнесет… Но нет, еще не время! —Не воскресить отвергнутую страсть;Так лучше мщением упиться всласть,Чем, устрашив, от зла тебя заклясть.

Амур-ростовщик

За каждый день, что ссудишь мне сейчас,И каждый час —Тебе, сквалыжный бог, верну я десять,Когда, седой, устану куролесить.Ну, а пока позволь мне, сняв узду,Скакать, ценя не лошадь, а езду,И, дам смешав, не помнить на ходу,С какой иду.

Соперника письмо перехватив,Позволь порывМне не сдержать и загодя явиться,Чтоб обе — и служанка, и девица —Остались с прибылью. Мой вкус не строг:Цыпленок сельский, светский пирожокИ бланманже придворное — мне впрокИ в самый сок.

Так, по рукам! Когда ж я стану стар,Зажги пожарВ развалине, и пусть плачу впервыеСтыдом и мукой за грехи былые.Тогда взыщи, жестокий кредитор,Мои долги с лихвой; до тех же порИзбавь меня от застящих просторЛюбовных шор!

Пища любви

Амур мой погрузнел, отъел бока,Стал неуклюж, неповоротлив он;И я, приметив то, решил слегкаЕму урезать рацион,Кормить его умеренностью впредь —Неслыханная для Амура снедь!

По вздоху в день — вот вся его еда,И то: глотай скорей и не блажи!А если похищал он иногдаСлучайный вздох у госпожи,Я прочь вышвыривал дрянной кусок:Он черств и станет горла поперек.

Порой из глаз моих он вымогалСлезу, — и солона была слеза;Но пуще я его остерегалОт лживых женских слез: глаза,Привыкшие блуждать, а не смотреть,Не могут плакать, разве что потеть.

Я письма с ним марал в единый дух,А после — жег! Когда ж ее письмуОн радовался, пыжась как индюк, —Что пользы, я твердил ему,За титулом, еще невесть каким,Стоять наследником сороковым?

Когда же эту выучку прошелИ для потехи ловчей он созрел,Как сокол, стал он голоден и зол:С перчатки пущен, быстр и смел,Взлетает, мчит и с лету жертву бьет!А мне теперь — ни горя, ни забот.

Прощание, запрещающее печаль

Как шепчет праведник «пора»Своей душе, прощаясь тихо,Пока царит вокруг одраПечальная неразбериха,

Вот так, без ропота, сейчасПростимся в тишине — пора нам;Кощунством было б напоказСвятыню выставлять профанам.

Страшат толпу толчки земли,О них толкуют суеверы;Но скрыто от людей вдалиДрожание небесной сферы.

Любовь подлунную томитРазлука бременем несносным:Ведь суть влеченья состоитВ том, что потребно чувствам косным.

А нашу страсть влеченьем зватьНельзя, ведь чувства слишком грубы;Нерасторжимость сознавать —Вот цель, а не глаза и губы.

Страсть наших душ над бездной той,Что разлучить любимых тщится,Подобно нити золотой,Не рвется, сколь не истончится.

Как ножки циркуля, двойнеМы нераздельны и едины:Где б ни скитался я, ко мнеТы тянешься из середины.

Кружась с моим круженьем в лад,Склоняешься, как бы внимая,Пока не повернет назадК твоей прямой моя кривая.

Куда стезю не повернуть,Лишь ты — надежная опораТому, кто замыкая путь,К истоку возвратится снова.

На прощание: о моем именина оконном стекле

I

Взгляни: я начерталАлмазом имя на стекле оконном:Да хрупкий обретет кристаллДух прочный чародейством оным;Да блеск впитав твоих лучистых глаз,Ценою превзойдет алмаз.

II

Не только лишь стекло,Как я, прозрачно станет и правдивоИ лик твой отразит светло, —Другое совершится дивоПо магии любви: встав перед ним,Друг друга мы в стекле узрим.

III

Стихиям темноты —Дождям и ветру, хлещущим по стенам, —Не смыть ни точки, ни чертыИз этих букв: так неизменнымИ я пребуду, сколько скорбь ни длись:Взгляни на них и убедись.

IV

Дни, месяцы подрядЖиви, на это глядя начертанье:Так череп мудрецы хранят,О тленности напоминанье.Взгляни, как на просвет и тощ и нагСлед этих букв — вот мой костяк!

V

Знай: раз они с тобой,Колонны дома моего, стропила,(Ну, а душа, само собой,В тебе, как это вечно было,Зане в тебе лишь чувств моих приют), —Венцы и крыша нарастут.

VI

Разъятый на куски,Я возвращусь — и снова стану целым;До тех же пор своей тоскиНе прячь: я твой душой и телом.Влиянье звезд в любую входит вещь:Тот миг был скорбен и зловещ,

VII

Когда я вырезалСии черты, печаль и страсть стоялиВ зените; оттого глазаТвои глядят на них в печали.Такая участь суждена нам впредь:Казниться — мне, тебе — скорбеть.

VIII

Но если кто-нибудь,Богат и смел, к твоим подступит башням,И ты окошко распахнутьРешишь, готова к новым шашням, —Страшись! мой гений будет оскорблен:В сих письменах таится он.

IX

И, ежели кольцоИль паж смутит развратную служанкуИ ты чужое письмецоНайдешь у изголовья спозаранку, —Пускай незримый дух, сошед с окна,В нем переменит имена.

X

А ежели, забывНаш договор, ты разомлеешь тайно, —Пускай, глаза в окно вперив,Все перепутаешь случайно —И, колдовству послушна моему,Напишешь мне, а не ему.

XI

А, впрочем, что за вздор! —К чему сии мечтанья и нападки?Прости: я вижу смерть в упорИ бормочу как в лихорадке.Ни умысла, ни злой вины в том нет —Мои слова — предсмертный бред.

С добрым утром

Да где же раньше были мы с тобой?Сосали грудь? Качались в колыбели?Или кормились кашкой луговой?Или, как семь сонливцев, прохрапелиВсе годы? Так! Мы спали до сих пор;Меж призраков любви блуждал мой взор,Ты снилась мне в любой из Евиных сестер.

Очнулись наши души лишь теперь,Очнулись — и застыли в ожиданье;Любовь на ключ замкнула нашу дверь,Каморку превращая в мирозданье.Кто хочет, пусть плывет на край землиМиры златые открывать вдали —А мы свои миры друг в друге обрели.

Два наших рассветающих лица —Два полушарья карты безобманной:Как жадно наши пылкие сердцаВлекутся в эти радостные страны!Есть смеси, что на смерть обречены;Но если наши две любви равны,Ни убыль им вовек, ни гибель не страшны.

Годовщина

Все короли со всей их славой,И шут, и лорд, и воин бравый,И даже Солнце, что ведет отсчетГодам, — состарились на целый годС тех пор, как мы друг друга полюбили,Весь мир на шаг придвинулся к могиле;Лишь нашей страсти сносу нет,Она не знает дряхлости примет,Ни завтра, ни вчера — ни дней, ни лет,Слепящ, как в первый миг, ее бессмертный свет.

Любимая, не суждено нам,Увы, быть вместе погребенным;Я знаю: смерть в могильной теснотеНасытит мглой глаза и уши те,Что мы питали нежными словами,И клятвами, и жгучими слезами;Но наши души обретут,Встав из гробниц своих, иной приют,Иную жизнь — блаженнее, чем тут, —Когда тела — во прах, ввысь души отойдут.

Да, там вкусим мы лучшей доли,Но как и все — ничуть не боле;Лишь здесь, друг в друге, мы цари! — властнейВсех на земле царей и королей;Надежна эта власть и непреложна:Друг другу преданных предать не можно,Двойной венец весом стократ;Ни бремя дней, ни ревность, ни разладВеличья нашего да не смутят,Чтоб трижды двадцать лет нам царствовать подряд!

К восходящему солнцу

Ты нам велишь вставать? С какой же стати?Ужель влюбленнымЖить по твоим резонам и законам?Прочь, наглый дурень, от моей кровати!Ступай, детишкам проповедуй в школе,Усаживай портного за работу,Селян сутулых торопи на поле,Напоминай придворным про охоту;А у любви нет ни часов, ни дней —И нет нужды размениваться ей!

Напрасно блеском хвалишься, светило!Сомкнув ресницы,Я бы тебя заставил вмиг затмиться, —Когда бы это милой не затмило.Зачем чудес искать тебе далеко,Как нищему, бродяжить по вселенной?Все пряности и жемчуга Востока —Там или здесь? — ответь мне откровенно.Где все цари, все короли земли?В постели здесь — цари и короли!

Я ей — монарх, она мне — государство,Нет ничего другого;В сравненье с этим власть — пустое слово,Богатство — прах, и почести — фиглярство.Ты, Солнце, в долгих странствиях устало:Так радуйся, что зришь на этом ложеВесь мир — тебе заботы меньше стало,Согреешь нас — и мир согреешь тоже;Забудь иные сферы и пути,Для нас одних вращайся и свети!

Канонизация

Молчи, не смей чернить мою любовь!А там — злорадствуй, коли есть о чем,Грози подагрой и параличом,О рухнувших надеждах пустословь;Богатства и чины приобретай,Жди милостей, ходы изобретай,Трись при дворе, монарший взгляд ловиИль на монетах профиль созерцай;А нас оставь любви.

Увы! кому во зло моя любовь?Вздыхая, чей корабль я потопил?Слезами чьи поля засолонил?Грустя, вернул ли хлад на землю вновь?От лихорадки, может быть, моейЧумные списки сделались длинней? —Бойцы не отшвырнут мечи свои,Лжецы не бросят кляузных затейИз-за моей любви.

С чем хочешь, нашу сравнивай любовь;Скажи: она, как свечка, коротка,И участь однодневки-мотылькаВ пророчествах своих нам уготовь.Да, мы сгорим дотла — но не умрем,Как Феникс, мы восстанем над огнем!Теперь одним нас именем зови, —Ведь стали мы единым существомБлагодаря любви.

Без страха мы погибнем за любовь;И если нашу повесть не сочтутДостойной жития, — найдем приютВ сонетах, в стансах — и воскреснем вновь;Любимая, мы будем жить всегда,Истлеют мощи, пролетят года, —Ты новых менестрелей вдохнови!И нас канонизируют тогдаЗа преданность любви.

Молитесь нам! — и ты, кому любовьПрибежище от зол мирских дала;И ты, кому отрадою была,А стала ядом, отравившим кровь;Ты, перед кем открылся в первый разОгромный мир в зрачках любимых глаз —Дворцы, Сады и Страны — призовиВ горячей, искренней молитве нас,Как образец любви!

Бесконечность любви

Любовь, когда ты не вполнеЕще моя, то дело плохо:Иссяк запас усердных клятв, и мнеНе выжать больше ни слезы, ни вздоха.В твою любовь я весь свой капиталВложил: пыл, красноречье, вдохновенье,Хотя и сам едва ли знал,Какое обрету именье.Коль часть его ты отдала тайкомДругому — в горьком случае такомМне не владеть тобою целиком.

А если даже целикомТы отдалась мне, — может статься,Другой, меня прилежней языкомИ кошельком, сумеет расстаратьсяИ в сердце у тебя любовь взраститКоторая (дитя чужого пыла),Увы, мне не принадлежитИ в дарственную не входила.Но и она уже моя, — занеЗемля твоя принадлежит лишь мне,И все, что там взошло, мое вполне.

Но если все уже мое,Душе ни холодно, ни жарко;О, нет — любовь растет, и для нееНа всякий день я требую подарка.Хоть, сердце ежедневно мне даря,Меня ты этим больше обездолишь:Таинственный закон Любви не зряГласит: кто дал, тот сохранил — всего лишь.Давай же способ царственней найдем,Чтоб, слив сердца в один сердечный ком,Принадлежать друг другу целиком!

Лекция о тени

Постой — и краткой лекции внемли,Любовь моя, о логике Любви.Вообрази: пока мы тут, гуляя,С тобой беседовали, дорогая,За нашею спинойПолзли две тени, вроде привидений;Но полдень воссиял над головой —Мы попираем эти тени.Вот так, пока Любовь еще росла,Она невольно за собой влеклаОглядку, страх; а ныне — тень ушла.

То чувство не достигло апогея,Что кроется, чужих очей робея.

Но если вдруг Любовь с таких высот,Не удержавшись, к западу сойдет,От нас потянутся иные тени,Склоняющие душу к перемене.Те, прежние, другихМорочили, а эти, как туманомСгустившимся, нас облекут самихВзаимной ложью и обманом.Когда Любовь клонится на закат,Все дальше тени от нее скользят —И скоро, слишком скоро день затмят.

Любовь растет, пока в зенит не станет,А минет полдень — сразу ночь нагрянет.

Алхимия любви

Кто глубже мог, чем я, любовь копнуть,Пусть в ней пытает сокровенну суть;А я не докопалсяДо жилы этой, как не углублялсяВ рудник Любви, — там клада нет отнюдь.Сие — одно мошенство;Как химик ищет в тигле Совершенство,Но счастлив, невзначай сыскавКакой-нибудь слабительный состав,Так все мечтают вечное блаженствоОбресть в любви; но вместо пышных грезНаходят счастья — с воробьиный нос.

Ужели впрямь платить необходимоВсей жизнию своей — за тень от дыма?За то, чем каждый шутСумеет насладиться в пять минутВслед за нехитрой брачной пантомимой?Влюбленный кавалер,Что славит (ангелов беря в пример)Сиянье духа, а не плоти,Должно быть, слышит, по своей охоте,И в дудках свадебных — музыку сфер.Нет, знавший женщин скажет без раздумий:И лучшие из них — мертвее мумий.

Прощание с любовью

Любви еще не зная,Я в ней искал неведомого рая,Я так стремился к ней,Как в смертный час безбожник окаянныйСтремится к благодати безымяннойИз бездны темноты своей:НезнаньеЛишь пуще разжигает в нас желанье,Мы вожделеем — и растет предмет,Мы остываем — сводится на нет.

Так жаждущий гостинцаРебенок, видя пряничного принца,Готов его украсть;Но через день желание забыто,И не внушает больше аппетитаОбгрызенная эта сласть;Влюбленный,Еще недавно пылко исступленный,Добившись цели, скучен и не рад,Какой-то меланхолией объят.

Зачем, как Лев и Львица,Не можем мы играючи любиться?Печаль для нас — намек,Чтоб не был человек к утехам жаден,Ведь каждая нам сокращает на деньОтмеренный судьбою срок;А краткостьБлаженства и существованья шаткостьОпять в нас подстрекают эту прыть —Стремление в потомстве жизнь продлить.

О чем он умоляет,Смешной чудак? О том, что умаляетЕго же самого, —Как свечку, жжет, как воск на солнце, плавит,Пока он обольщается и славитСомнительное божество.ПодальшеОт сих соблазнов, их вреда и фальши! —Но Змея грешного (так он силен)Цитварным семенем не выгнать вон.

Возвращение

Она мертва; а так как, умирая,Все возвращается к первооснове,А мы основой друг для друга былиИ друг из друга состояли,То атомы ее души и кровиТеперь в меня вошли, как часть родная,Моей душою стали, кровью сталиИ грозной тяжестью отяжелили.И все, что мною изначально былоИ что любовь едва не истощила:Тоску и слезы, пыл и горечь страсти —Все это составные частиОна своею смертью возместила.Хватило б их на много горьких дней;Но с новой пищей стал огонь сильней.И вот, как тот правитель,Богатых стран соседних покоритель,Который, увеличив свой доход,И больше тратит, и быстрей падет,Так — если только вымолвить посмею —Так эта смерть, умножив свой запас,Меня и тратит во сто крат щедрее,И потому все ближе час,Когда моя душа, из плена плотиОсвободясь, — умчится вслед за ней:Хоть выстрел позже, но заряд мощней,И ядра поравняются в полете.

Погребение

Когда меня придете обряжать, —О, заклинаю властьюЗагробною! — не троньте эту прядь,Кольцом обвившую мое запястье:Се тайный знак, что ей,На небо отлетев, душа велела,Наместнице моей,От тления хранить мое земное тело.

Пучок волокон мозговых, виясьПо всем телесным членам,Крепит и прочит между ними связь:Не так ли этим волоскам бесценнымМогущество даноБеречь меня и в роковой разлуке?Иль это лишь звеноОков, надетых мне, как смертнику, для муки?

Так иль не так, со мною эту прядьЗакройте глубже ныне,Чтоб к идолопоклонству не склонятьТех, что могли б найти сии святыни.Смирение храня,Не дерзко ли твой дар с душой равняю?Ты не спасла меня,За это часть тебя я погребаю.

Элегии

Элегия I: Ревность

Вот глупо! Ты желаешь стать вдовойИ тем же часом плачешься, что твойСупруг ревнив. Когда б на смертном ложеС распухшим чревом, с язвами на кожеЛежал он, издавая горлом свистНатужно, словно площадной флейтист,Готовясь изблевать и душу с ядом(Хоть в ад, лишь бы расстаться с этим адом),Под вой родни, мечтающей к тому жЗа скорбь свою урвать хороший куш, —Ты б веселилась, позабыв недолю,Как раб, судьбой отпущенный на волю;А ныне плачешь, видя, как он пьетЯд ревности, что в гроб его сведет!Благодари его: он так любезен,Что нам и ревностью своей полезен.Она велит нам быть настороже:Без удержу не станем мы ужеШутить в загадках над его уродством,Не станем предаваться сумасбродствам,Бок о бок сидя за его столом;Когда же в кресле перед очагомОн захрапит, не будем, как доселе,Ласкаться и скакать в его постели.Остережемся! ибо в сих стенахОн — господин, владыка и монарх.Но если мы (как те враги короны,Что отъезжают в земли отдаленныГлумиться издали над королем)Для наших ласк другой приищем дом, —Там будем мы любить, помех не зная,Ревнивцев и шпионов презирая,Как лондонцы, что за Мостом живут,Лорд-мэра или немцы — римский суд.

Элегия II: Анаграмма

Женись на Флавии, мой дорогой!В ней сыщешь все, что было бы в другойПрекрасным: не глаза ее, а зубыЧерны, как ночь; не грудь ее, а губыБелей, чем алебастр; а нос — длиннейЕе, как перлы, редкостных кудрей;Глаза — красней бесценного рубина;И если взвод не в счет, она невинна.В ней есть все элементы красоты,Ее лицом гордиться должен ты,А не вникать, как именно смешаласьВ твоей любезной с белизною алость.В духах неважно, что за чем идет:За амброй мускус иль наоборот.И чем тебя смущает эта дама?Она — красы небесной анаграмма!Будь алфавит к перестановкам строг,Мы б не смогли связать и пары строк.Взять музыку: едва прелестной песнейМы насладимся, как еще прелестнейДругой певец нам песню пропоет,А сложена она из тех же нот.Коль по частям твоя мадам похожаНа что-то, то она уже пригожа;А если не похожа ни на что,То несравненна, стало быть, зато.Кто любит из-за красоты, тот строитНа зыбком основанье. Помнить стоит,Что рушится и гибнет красота, —А этот лик надежен, как плита.Ведь женщины что ангелы: опаснейПадение — тому, кто всех прекрасней.Для дальних путешествий шелк не гож,Нужней одежда из дубленых кож.Бывает красота землей бесплодной,А пласт навоза — почвой плодородной.Коль ты ревнив (затем, что грешен сам),Жена такая — истинный бальзамОт всех тревог; ей не нужна охрана —Тут испугается и обезьяна.Как наводнений мутная водаФламандские хранила городаОт вражьих армий, — так в отлучку мужаЕе лицо, мужчин обезоружа,Хранит ее от скверны. Рядом с нейИ мавр покажется куда светлей.Немыслимо, что можно покуситьсяНа эту сласть: девицей мнят блудницу.Рожай она — побьются об заклад,Что это у нее кишки болят.Сама покайся — не поверят вздору,Как ведьм под пыткой самооговору.Ведь даже чурка, взятая в кровать,И та побрезгует ее чесать.Она чудна? нелепа? превосходно!Пригожая-то всякому пригодна.

Элегия III: Изменчивость

Пусть накрепко перстами и устамиСоюз любви скрепила ты меж намиИ пав, тем паче в любящих глазахВозвысилась, — но не развеян страх!Ведь женщины, как музы, благосклонныКо всем, кто смеет презирать препоны.Мой чиж из клетки может улететь,Чтоб завтра угодить в другую сеть,К ловцу другому; уж таков обычай,Чтоб были женщины мужской добычей.Природа постоянства не блюдет,Все изменяют: зверь лесной и скот.Так по какой неведомой причинеДолжна быть женщина верна мужчине?Вольна галера, хоть прикован раб:Пускай гребет, покуда не ослаб!Пусть сеет пахарь семя животворно! —Но пашня примет и другие зерна.Впадает в море не один Дунай,Но Эльба, Рейн и Волга — так и знай.Ты любишь; но спроси свою природу,Кого сильней — меня или свободу?За сходство любят; значит я, чтоб статьТебе любезным, должен изменятьТебе с любой? О нет, я протестую!Я не могу, прости, любить любую.С тобою я тягаться не рискну,Хоть мой девиз: «не всех, но не одну».Кто не видал чужих краев — бедняга,Но жалок и отчаянный бродяга.Смердящий запах у стоячих вод,Но и в морях порой вода гниет.Не лучше ли, когда кочуют струиОт брега к брегу, ласки им даруя?Изменчивость — источник всех отрад,Суть музыки и вечности уклад.

Элегия IV: Аромат

Единожды застали нас вдвоем,А уж угроз и крику — на весь дом!Как первому попавшемуся воруВменяют все разбои — без разбору —Так твой папаша мне чинит допрос:Пристал пиявкой старый виносос!Уж как, бывало, он глазами рыскал —Как будто мнил прикончить василиска;Уж как грозился он, бродя окрест,Лишить тебя изюминки невестИ топлива любви — то бишь наследства;Но мы скрываться находили средства.Кажись, на что уж мать твоя хитра, —На ладан дышит, не встает с одра,А в гроб, однако, все никак не ляжет:Днем спит она, а по ночам на страже,Следит твой каждый выход и приход;Украдкой щупает тебе животИ, за руку беря, колечко ищет;Заводит разговор о пряной пище,Чтоб вызвать бледность или тошноту —Улику женщин, иль начистотуТолкует о грехах и шашнях юных,Чтоб подыграть тебе на этих струнахИ как бы невзначай в капкан поймать;Но ты сумела одурачить мать.Твои братишки, дерзкие проныры,Сующие носы в любые дыры,Ни разу, на коленях у отца,Не выдали нас ради леденца.Привратник ваш, крикун медноголосый,Подобие Родосского Колосса,Всегда безбожной одержим божбой,Болван под восемь футов вышиной,Который ужаснет и Ад кромешный(Куда он скоро попадет, конечно) —И этот лютый Цербер наших встречНе мог ни отвратить, ни подстеречь.Увы, на свете уж давно привычно,Что злейший враг нам — друг наш закадычный:Тот аромат, что я с собой принес,С порога возопил папаше в нос.Бедняга задрожал, как деспот дряхлый,Почуявший, что порохом запахло.Будь запах гнусен, он бы думать мог,Что то — родная вонь зубов иль ног;Как мы, привыкши к свиньям и баранам,Единорога почитаем странным, —Так, благовонным духом поражен,Тотчас чужого заподозрил он!Мой славный плащ не прошумел ни разу,Каблук был нем по моему приказу;Лишь вы, духи, предатели мои,Кого я так приблизил из любви,Вы, притворившись верными вначале,С доносом на меня во тьму помчали.О выброски презренные земли,Порока покровители, врали!Не вы ли, сводни, маните влюбленныхВ объятья потаскушек зараженных?Не из-за вас ли прилипает к нам —Мужчинам — бабьего жеманства срам?Недаром во дворцах вам честь такая,Где правят ложь и суета мирская.Недаром встарь, безбожникам на страх,Подобья ваши жгли на алтарях.Коль врозь воняют составные части,То благо ли в сей благовонной масти?Не благо, ибо тает аромат,А истинному благу чужд распад.Все эти мази я отдам без блажи,Чтоб тестя умастить в гробу… Когда же?!

Элегия V: Портрет

Возьми на память мой портрет; а твой —В груди, как сердце, навсегда со мной.Дарю лишь тень, но снизойди к даренью:Ведь я умру — и тень сольется с тенью.Когда вернусь, от солнца черным ставИ веслами ладони ободрав,Заволосатев грудью и щеками,Обветренный, обвеянный штормами,Мешок костей, — скуластый и худой,Весь в пятнах копоти пороховой,И упрекнут тебя, что ты любилаБродягу грубого (ведь это было!) —Мой прежний облик воскресит портрет,И ты поймешь: сравненье не во вредТому, кто сердцем не переменилсяИ обожать тебя не разучился.Пока он был за красоту любим,Любовь питалась молоком грудным;Но в зрелых летах ей уже некстатиПитаться тем, что годно для дитяти.

Элегия VI: Отречение

Дозволь служить тебе — но не задаром,Как те, что чахнут, насыщаясь паромНадежд — иль нищенствуют от щедротЛаскающих посулами господ.Не так меня в любовный чин приемли,Как вносят в королевский титул землиДля вящей славы, — жалок мертвый звук!Я предлагаю род таких услуг,Которых плата в них самих сокрыта.Что мне без прав — названье фаворита?Пока я прозябал, еще не знавСих мук Чистилища, — не испытавНи ласк твоих, ни клятв с их едкой лжою,Я мнил: ты сердцем воск и сталь душою.Вот так цветы, несомые волной,Притягивает крутень водянойИ, в глубину засасывая, топит;Так мотылька бездумного торопитСвеча, дабы спалить в своем огне;И так предавшиеся СатанеБывают им же преданы жестоко!Когда я вижу Реку, от истокаСтруящуюся в блеске золотомСтоль неразлучно с Руслом, а потомПочавшую бурлить и волноваться,От брега к брегу яростно кидаться,Вздуваясь от гордыни, если вдругНад ней склонится некий толстый Сук,Чтоб, и сама себя вконец измучаИ шаткую береговую кручуЯзвящими лобзаньями размыв,Неудержимо ринуться в прорыв —С бесстыжим ревом, с пылом сумасбродным,Оставив Русло прежнее безводным,Я мыслю, горечь в сердце затая:Она — сия Река, а Русло — я.Прочь, горе! Ты бесплодно и недужно;Отчаянью предавшись, безоружнаЛюбовь перед лицом своих обид:Боль тупит, — но презрение острит.Вгляжусь в тебя острей и обнаружуСмерть на щеках, во взорах тьму и стужу,Лишь тени милосердья не найду;И от любви твоей я отпаду,Как от погрязшего в неправде Рима.И буду тем силен неуязвимо:Коль первым я проклятья изреку,Что отлученье мне — еретику!

Элегия VII: Любовная наука

Дуреха! сколько я убил трудов,Пока не научил, в конце концов,Тебя — премудростям любви. СначалаТы ровно ничего не понималаВ таинственных намеках глаз и рук;И не могла определить на звук,Где дутый вздох, а где недуг серьезный;Или узнать по виду влаги слезной,Озноб иль жар поклонника томит;И ты цветов не знала алфавит,Который, душу изъясняя немо,Способен стать любовною поэмой!Как ты боялась очутиться вдругНаедине с мужчиной, без подруг,Как робко ты загадывала мужа!Припомни, как была ты неуклюжа,Как то молчала целый час подряд,То отвечала вовсе невпопад,Дрожа и запинаясь то и дело.Клянусь душой, ты создана всецелоНе им (он лишь участок захватилИ крепкою стеной огородил),А мной, кто, почву нежную взрыхляя,На пустоши возделал рощи рая.Твой вкус, твой блеск — во всем мои труды;Кому же, как не мне, вкусить плоды?Ужель я создал кубок драгоценный,Чтоб из баклаги пить обыкновенной?Так долго воск трудился размягчать,Чтобы чужая втиснулась печать?Объездил жеребенка — для того ли,Чтобы другой скакал на нем по воле?

Элегия VIII: Сравнение

Как сонных роз нектар благоуханный,Как пылкого оленя мускус пряный,Как россыпь сладких утренних дождей,Пьянят росинки пота меж грудейМоей любимой, а на дивной выеОни блестят, как жемчуга живые.А гнусный пот любовницы твоей —Как жирный гной нарвавших волдырей,Как пена грязная похлебки жидкой,Какую, мучаясь голодной пыткой,В Сансере, затворившись от врагов,Варили из ремней и сапогов,Как из поддельной мутной яшмы четкиИли как оспы рябь на подбородке.Головка у моей кругла, как сводНебесный или тот прелестный плод,Что был Парису дан, иль тот, запретный,Каким прельстил нас бес ветхозаветный.А у твоей — как грубая плитаС зарубками для носа, глаз и рта,Как тусклый блин луны порой осенней,Когда ее мрачат земные тени.Грудь милой — урна жребиев благих,Фиал для благовоний дорогих,А ты ласкаешь ларь гнилой и пыльный,Просевший холм, в котором — смрад могильный.Моей любимой нежные персты —Как жимолости снежные цветы,Твоей же — куцы, толсты и неловки,Как два пучка растрепанной морковки,А кожа, в длинных трещинах морщин,Красней исхлестанных кнутами спинШлюх площадных — иль выставки кровавойОбрубков тел над городской заставой.Как печь алхимика, в которой скрытОгонь, что втайне золото родит,Жар сокровенный, пыл неугасимыйТаит любимейшая часть любимой.Твоя же — отстрелявшей пушки зев,Изложница, где гаснет, охладев,Жар чугуна, — иль обгоревшей ЭтныГлухой провал, угрюмо безответный.Ее лобзать — не то же ли для губ,Что для червей — сосать смердящий труп?Не то же ль к ней рукою прикоснуться,Что, цвет срывая, со змеей столкнуться?А прочее — не так же ль тяжело,Как черствый клин пахать, камням назло?А мы — как голубки воркуют вместе,Как жрец обряд свершает честь по чести,Как врач на рану возлагает длань, —Так мы друг другу ласки платим дань.Брось бестию — и брошу я сравненья,И та, и те хромают, без сомненья.

Элегия XVI: На желание возлюбленнойсопровождать его, переодевшись пажом

Свиданьем нашим — первым, роковым —И нежной смутой, порожденной им,И голодом надежд, и состраданьем,В тебе зачатым жарким излияньемМоей тоски — и тысячами ков,Грозивших нам всечасно от враговЗавистливых — и ненавистью яройТвоей родни — и разлученья карой —Молю и заклинаю: отрекисьОт слов заветных, коими клялисьВ любви нерасторжимой; друг прекрасный,О, не ступай на этот путь опасный!Остынь, смирись мятежною душой,Будь, как была, моею госпожой,А не слугой поддельным; издалечеПитай мой дух надеждой скорой встречи.А если прежде ты покинешь свет,Мой дух умчится за твоим вослед,Где б ни скитался я, без промедленья!Твоя краса не укротит волненьяМорей или Борея дикий пыл;Припомни, как жестоко погубилОн Орифею, состраданью чуждый.Безумье — искушать судьбу без нужды.Утешься обольщением благим,Что любящих союз неразделим.Не представляйся мальчиком; не надоМенять ни тела, ни души уклада.Как ни рядись юнцом, не скроешь тыСтыдливой краски женской красоты.Шут и в атласе шут, луна луноюПребудет и за дымной пеленою.Учти, французы — этот хитрый сброд,Разносчики хвороб дурных и мод,Коварнейшие в мире селадоны,Комедианты и хамелеоны —Тебя узнают и познают вмиг.В Италии какой-нибудь блудник,Не углядев подвоха в юном паже,Подступится к тебе в бесстыжем раже,Как содомиты к лотовым гостям,Иль пьяный немец, краснорожий хам,Прицепится… Не клянчь судьбы бездомной!Лишь Англия — достойный зал приемный,Где верным душам подобает ждать,Когда Монарх изволит их призвать.Останься здесь! И не тумань обидойВоспоминанье — и любви не выдайНи вздохом, ни хулой, ни похвалойУехавшему. Горе в сердце скрой.Не напугай спросонья няню криком:«О, няня! мне приснилось: бледен ликом,Лежал он в поле, ранами покрыт,В крови, в пыли! Ах, милый мой убит!»Верь, я вернусь, — коль Рок меня не сыщетИ за любовь твою сполна не взыщет.

Элегия XVIII: Путь любви

Влюбленный, если он к венцу любвиНе устремляет помыслы свои,Схож с моряком, доверившимся безднеЛишь ради приступа морской болезни.Любовь свою, как медвежонка мать,Мы не должны без удержу лизать,Его мы этим только изувечим,Слепивши зверя с ликом человечьим.В единстве совершенство нам дано:Люби одну, и в ней люби — одно.То, что мы ценим в золотом дукате,Не ковкость, не наружный блеск и, кстати,Не благородство и не чистота,Не звон приятный и не красота,А только то, что злато в наше время —Душа торговли, признанная всеми.И в женщинах нам следует отнюдьЦенить не свойства внешние, а суть.Любить иначе было б оскорбленьемЛюбви — иль сущим недоразуменьем.Чтить добродетель? Нет, благодарим!Мужчина — не бесполый херувимИ не бесплотный дух. Всяк мне свидетель:Мы любим в женщине не добродетель,Не красоту, не деньги. Путать с нейЕе достоинства, по мне, гнусней,Чем путаться тайком с ее же дворней.Амура не ищите в выси горней.Подземный бог, с Плутоном наравнеВ золотоносной, жаркой глубинеЦарит он. Оттого ему мужчиныПриносят жертвы в ямки и ложбины.Небесные тела земных светлей,Но пахарю земля всего милей.Как ни отрадны речи и манеры,Но в женщинах важней другие сферы.Суть женская не меньше, чем душа,Годна любви, вольна и хороша.Но слишком долго в дебрях проплутает,Кто верхний путь к сей цели избирает.В лесу ее кудрей полно препон:В капканах и силках застрянет он.Ее чело, как море штилевое,В недвижном истомит его покое —Иль вдруг нахмурясь, за волной волнуПогонит, чтоб пустить его ко дну.Нос, устремленный вниз, к полдневным странам,Деля, как нулевым меридианом,Два полушарья щек, приводит насВернее, чем звезда или компас,К Блаженным островам — но не Канарам,Где вас поддельным опоят нектаром,А к сладостным устам, куда доплыв,Любой моряк сочтет, что он счастливНавеки! Там сирены распевают,Премудрые оракулы вещаютБлагие тайны, там — жемчужный грот,Где Прилипала страстная живет.Оттуда, миновав мыс ПодбородкаИ Геллеспонт пройдя довольно ходкоМеж Секстом и Абидосом грудей(Пролив, небезопасный для ладей!),Мы выйдем на простор безбрежной влаги,Где родинок лежат архипелаги,И к Индии стремясь прямым путем,Атлантики пупок пересечем.Здесь мощное подхватит нас теченье;Но тем не завершатся приключенья:Ведь на пути в желанный край чудесНас ждет другой, препятствий полный лес.Измаясь там, возропщете невольно,Что выбрали такой маршрут окольный.Нет, нижний путь (послушайтесь меня)Короче; да послужит вам ступняНадежной картой к странам вожделенным:Она мила, но не грозит вам пленом;Она чужда притворству: говорят,Что даже черт не может спрятать пят;Она не ведает личин жеманства;Она эмблемой служит постоянства.В наш век и поцелуя ритуал,Начавши с уст, довольствоваться сталВластительным коленом иль рукою;А ныне папской тешится ступнею.Когда и князи начинают с ног,То и влюбленным это не в упрек.Как птиц, летящих в воздухе, быстрееПолет свободных сфер сквозь эмпиреи,Так этот путь, эфирный и пустой,Лишен помех, чинимых красотой.Природа женщин одарила дивно,Дав две мошны, лежащих супротивно.Кто, дань для нижней накопив казны,С превратной к ней заходит стороны,Не меньшую ошибку совершает,Чем тот, кто клистером себя питает.

Элегия XIX: На раздевание возлюбленной

Скорей сударыня! я весь дрожу,Как роженица, в муках я лежу;Нет хуже испытанья для солдата —Стоять без боя против супостата.Прочь — поясок! небесный Обруч он,В который мир прекрасный заключен.Сними нагрудник, звездами расшитый,Что был от наглых глаз тебе защитой;Шнуровку распусти! уже для насКуранты пробили заветный час.Долой корсет! он — как ревнивец старый,Бессонно бдящий за влюбленной парой.Твои одежды, обнажая стан,Скользят, как тени с утренних полян.Сними с чела сей венчик золоченый —Украсься золотых волос короной,Скинь башмачки — и босиком ступайВ святилище любви — альковный рай!В таком сиянье млечном серафимыНа землю сходят, праведникам зримы;Хотя и духи адские поройОблечься могу лживой белизной, —Но верная примета не обманет:От тех — власы, от этих плоть восстанет.Моим рукам-скитальцам дай патентОбследовать весь этот континент;Тебя я, как Америку, открою,Смирю — и заселю одним собою.О мой трофей, награда из наград,Империя моя, бесценный клад!Я волен лишь в плену твоих объятий.И ты подвластна лишь моей печати.Явись же в наготе моим очам:Как душам — бремя тел, так и теламНеобходимо сбросить груз одежды,Дабы вкусить блаженство. Лишь невеждыКлюют на шелк, на брошь, на бахрому —Язычники по духу своему!Пусть молятся они на переплеты,Не видящие дальше позолотыПрофаны! Только избранный проникВ суть женщин, этих сокровенных книг,Ему доступна тайна. Не смущайся, —Как повитухе, мне теперь предайся.Прочь это девственное полотно! —Ни к месту, ни ко времени оно.Продрогнуть опасаешься? Пустое!Не нужно покрывал: укройся мною.

Элегия XX: Любовная война

Пока меж нами бой, другим задирамДай отворот — и отпусти их с миром;Лишь мне, прекрасный Град, врата открой! —Возжаждет ли других наград герой?К чему нам разбирать фламандцев смуты?Строптива чернь или тираны люты —Кто их поймет! Все тумаки тому,Кто унимает брань в чужом дому.Французы никогда нас не любили,А тут и бога нашего забыли;Лишь наши «ангелы» у них в чести:Увы, нам этих падших не спасти!Ирландию трясет, как в лихорадке:То улучшенье, то опять припадки.Придется, видно, ей кишки промытьДа кровь пустить — поможет, может быть.Что ждет нас в море? Радости Мидаса:Златые сны — и впроголодь припаса;Под жгучим солнцем в гибельных краяхДо срока можно обратиться в прах.Корабль — тюрьма, причем сия темницаВ любой момент готова развалиться;Иль монастырь, но торжествует в немНе кроткий мир, а дьявольский содом;Короче, то возок для осужденныхИли больница для умалишенных:Кто в Новом Свете приключений ждет,Стремится в Новый, попадет на Тот.Хочу я здесь, в тебе искать удачи —Стрелять и влагой истекать горячей;В твоих объятьях мне и смерть, и плен;Мой выкуп — сердце, дай свое взамен!Все бьются, чтобы миром насладиться;Мы отдыхаем, чтобы вновь сразиться.Там — варварство, тут — благородный бой;Там верх берут враги, тут верх — за мной.Там бьют и режут в схватках рукопашных,А тут — ни пуль, ни шпаг, ни копий страшных.Там лгут безбожно, тут немножко льстят,Там убивают смертных — здесь плодят.Для ратных дел бойцы мы никакие;Но, может, наши отпрыски лихиеСгодятся в строй. Не всем же воевать:Кому-то надо и клинки ковать;Есть мастера щитов, доспехов, ранцев…Давай с тобою делать новобранцев!

Послания

Томасу Вудворду

Ступай, мой стих хромой, к кому — сам знаешь;В дороге, верно, ты не заплутаешь.Я дал тебе, мой верный вестовщик,Подобье стоп, и разум, и язык.Будь за меня предстатель и молитель,Я твой один Творец, ты мой Спаситель.Скажи ему, что долгий, мудрый спор,В чем ад и где, окончен с этих пор;Доказано, что ад есть разлученьеС друзьями — и безвестности мученье —Здесь, где зараза входит в каждый домИ поджидает за любым углом.С тобой моя любовь: иди, не мешкай,Моей ты будешь проходною пешкой,Коль избегу ужасного конца;А нет — так завещаньем мертвеца.

Томасу Вудворду

Тревожась, будто баба на сносях,Надежду я носил в себе и страх:Когда ж ты мне напишешь, вертопрах?

Я вести о тебе у всех подрядВыклянчивал, любой подачке рад,Гадая по глазам, кто чем богат.

Но вот письмо пришло, и я воскрес,Голь перекатная, я ныне Крез,Голодный, я обрел деликатес.

Душа моя, поднявшись от стола,Поет: хозяйской милости хвала!Все, что твоя любовь моей дала,

Обжорствуя, я смел в один присест;Кого кто любит, тот того и ест.

Эдварду Гилпину

Как все кривое жаждет распрямиться,Так стих мой, копошась в грязи, стремитсяИз низменности нашей скорбной ввысьНа гордый твой Парнас перенестись.Оттуда ты весь Лондон зришь, как птица;Я принужден внизу, как червь, ютиться.В столице нынче развлечений ноль,В театрах — запустение и голь.Таверны, рынки будто опростались,Как женщины, — и плоскими остались.Насытить нечем мне глаза свои:Все казни да медвежии бои.Пора бежать в деревню, право слово,Чтоб там беглянку-радость встретить снова.Держись и ты укромного угла;Но не жирей, как жадная пчела,А как купец, торгующий с Москвою,Что летом возит грузы, а зимоюИх продает, — преобрази свой СадВ полезный Улей и словесный Склад.

Кристоферу Бруку

1. Шторм

Тебе — почти себе, зане с тобоюМы сходственны (хоть я тебя не стою),Шлю несколько набросков путевых;Ты знаешь, Хильярда единый штрихДороже, чем саженные полотна, —Не обдели хвалою доброхотнойИ эти строки. Для того и друг,Чтоб другом восхищаться сверх заслуг.Британия, скорбя о блудном сыне,Которого, быть может, на чужбинеПогибель ждет (кто знает наперед,Куда Фортуна руль свой повернет?),За вздохом вздох бессильный исторгала,Пока наш флот томился у причала,Как бедолага в яме долговой.Но ожил бриз, и флаг над головойЗатрепетал под ветерком прохладным —Таким желанным и таким отрадным,Как окорока сочного кусокДля слипшихся от голода кишок.Подобно Сарре мы торжествовали,Следя, как наши паруса вспухали.Но как приятель, верный до поры,Склонив на риск, выходит из игры,Так этот ветерок убрался вскоре,Оставив нас одних в открытом море.И вот, как два могучих короля,Владений меж собой не поделя,Идут с огромным войском друг на друга,Сошлись два ветра — с севера и с юга;И волны вспучили морскую гладьБыстрей, чем это можно описать.Как выстрел, хлопнул под напором шквалаНаш грот; и то, что я считал сначалаБолтанкой скверной, стало в полчасаСвирепым штормом, рвущим паруса.О бедный, злополучный мой Иона!Я проклинаю их, — бесцеремонноНарушивших твой краткий сон, когдаХлестала в снасти черная вода!Сон — лучшее спасение от бедствий:И смерть, и воскрешенье в этом средстве.Проснувшись, я узрел, что мир незрим,День от полуночи неотличим,Ни севера, ни юга нет в помине,Кругом Потоп, и мы — в его пучине!Свист, рев и грохот окружали нас,Но в этом шуме только грома гласБыл внятен; ливень лил с такою силой,Как будто дамбу в небесах размыло.Иные, в койки повалясь ничком,Судьбу молили только об одном:Чтоб смерть скорей их муки прекратила;Иль, как несчастный грешник из могилыТрубою призванный на Божий суд,Дрожа, высовывались из кают.Иные, точно обомлев от страха,Следили тупо в ожиданье крахаЗа судном; и казалось впрямь оноСмертельной немощью поражено:Трясло в ознобе мачты, разливаласьПо палубе и в трюме бултыхаласьВодянка мерзостная; такелажСтонал от напряженья; парус нашБыл ветром-вороном изодран в клочья,Как труп повешенного прошлой ночью.Возня с насосом измотала всех,Весь день качаем, а каков успех?Из моря в море льем, — а в этом делеСизиф рассудит, сколько преуспели.Гул беспрерывный уши заложил.Да что нам слух, коль говорить нет сил?Перед подобным штормом, без сомненья,Ад — легкомысленное заведенье,Смерть — просто эля крепкого глоток,А уж Бермуды — райский уголок.Мрак заявляет право первородстваНа мир — и закрепляет превосходство,Свет в небеса изгнав. И с этих порБыть хаосом — вселенной приговор.Покуда Бог не изречет другого,Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.Прощай! От этой качки так мутит,Что и к стихам теряешь аппетит.

2. Штиль

Улегся гнев стихий, и вот мы сноваВ плену у Штиля — увальня тупого.Мы думали, что Аист — наш тиран,А вышло, хуже Аиста Чурбан!Шторм отшумит и стихнет, обессиля,Но где, скажите, угомон для штиля?Мы рвемся в путь, а наши кораблиАрхипелагом к месту приросли;И нет на море ни единой складки:Как зеркальце девичье, волны гладки.От зноя нестерпимого течетИз просмоленных досок черный пот.Где белых парусов великолепье?На мачтах развеваются отрепьяИ такелаж изодранный висит:Так опустевшей сцены жалок вид —Иль чердака, где свалены за дверьюСегодня и вчера, труха и перья.Земля все ветры держит взаперти,И мы не можем ни друзей найтиОтставших, ни врагов на глади этой;Болтаемся бессмысленной кометойВ безбрежной синеве; что за напасть!Отсюда выход — только в рыбью пастьДля прыгающих за борт ошалело;Команда истомилась до предела.Кто, в жертву сам себя предав жаре,На крышке люка, как на алтаре,Простерся навзничь; кто, того похлеще,Гуляет, аки отрок в жаркой пещи,По палубе. А если б кто рискнул,Не убоясь прожорливых акул,Купаньем освежиться в океане, —Он оказался бы в горячей ванне.Как Баязет, что скифом был пленен,Иль наголо остриженный Самсон,Бессильны мы — и далеки от цели!Как муравьи, что в Риме змейку съели,Так стая тихоходных черепах —Галер, где стонут узники в цепях, —Могла бы штурмом взять, подплыв на веслах,Наш град плавучий мачт высокорослых.Что бы меня ни подтолкнуло в путь —Любовь — или надежда утонуть —Прогнивший век — досада — пресыщенье —Иль попросту мираж обогащенья,Уже не важно. Будь ты здесь храбрецИль жалкий трус — тебе один конец;Меж гончей и оленем нет различий,Когда Судьба их сделает добычей.Ну кто бы этого подвоха ждал?Мечтать на море, чтобы дунул шквал,Не то же ль самое, что домогатьсяВ аду жары, на полюсе — прохладцы?Как человек, однако, измельчал!Он был ничем в начале всех начал,Но в нем дремали замыслы природны;А мы — ничто и ни на что не годны.В душе ни сил, ни чувств… Но что я лгу?Бессилье же я чувствовать могу!

Генри Гудьеру,побуждая его отправитсяпутешествовать за границу

Кто новый год кроит на старый лад,Тот сокращает сам свой век короткий:Мусолит он в который раз подрядВсе те же замусоленные четки.

Дворец, когда он зодчим завершен,Стоит, не возносясь мечтой о небе;Но не таков его хозяин: онУпорно жаждет свой возвысить жребий.

У тела есть свой полдень и зенит,За ними следом — тьма; но Гостья тела,Она же солнце и луну затмит,Не признает подобного предела.

Душа, труждаясь в теле с юных лет,Все больше алчет от работы тяжкой;Ни голодом ее морить не след,Ни молочком грудным кормить, ни кашкой.

Добудь ей взрослой пищи. ИспытавРоль школяра, придворного, солдата,Подумай: не довольно ли забав,В страду грешна пустая сил растрата.

Ты устыдился? Отряси же прахОтчизны; пусть тебя другая драмаНа время развлечет. В чужих краяхНе больше толка, но хоть меньше срама.

Чужбина тем, быть может, хороша,Что вчуже ты глядишь на мир растленный.Езжай. Куда? — не все ль равно. ДушаПресытится любою переменой.

На небесах ее родимый дом,А тут — изгнанье; так угодно Богу,Чтоб, умудрившись в странствии своем,Она вернулась к ветхому порогу.

Все, что дано, дано нам неспроста,Так дорожи им, без надежд на случай,И знай: нас уменьшает высота,Как ястреба, взлетевшего за тучи.

Вкус истины познать и возлюбить —Прекрасно, но и страх потребен Божий,Ведь, помолившись, к вечеру забытьОбещанное поутру — негоже.

Лишь на себя гневись и не смотриНа грешных. Но к чему я повторяюТо, что твердят любые буквари,И что на мисках пишется по краю?

К тому, чтобы ты побыл у меня;Я лишь затем и прибегаю к притчам,Чтоб без возка, без сбруи и коняТебя, хоть в мыслях, привезти к нам в Митчем.

Генри Уоттону

Сэр, в письмах душ слияние тесней,Чем в поцелуях; разговор друзейВ разлуке — вот что красит прозябанье,Когда и скорби нет — лишь упованьеНа то, что день последний недалекИ, Пук травы, я лягу в общий Стог.Жизнь — плаванье; Деревня, Двор и ГородСуть Рифы и Реморы. Борт распоротИль Прилипала к днищу приросла —Так или этак не избегнуть зла.В печи экватора горишь иль стынешьБлиз ледовитых полюсов — не минешьБеды: держись умеренных широт;Двор чересчур бока тебе печетИли Деревня студит — все едино;Не Град ли золотая середина?Увы, Тарантул, Скорпион и Скат —Не щедрый выбор; точно так и Град.Из трех что назову я худшей скверной?Все худшие: ответ простой, но верный.Кто в Городе живет, тот глух и слеп,Как труп ходячий: Город — это склеп.Двор — балаган, где короли и плутыОдной, как пузыри, тщетой надуты.Деревня — дебрь затерянная; тутПлодов ума не ценят и не чтут.Дебрь эта порождает в людях скотство,Двор — лизоблюдство, Город — идиотство.Как элементы все, один в другом,Сливались в Хаосе довременном,Так Похоть, Спесь и Алчность, что присущиСиим местам, одна в другой живущи,Кровосмесительствуют и плодятИзмену, Ложь и прочих гнусных чад.Кто так от них Стеною обнесется,Что скажет: грех меня, мол, не коснется?Ведь люди — губки; странствуя средиПроныр, сам станешь им, того гляди.Рассудок в твари обернулся вредом:Пал первым Ангел, черт и люди — следом.Лишь скот не знает зла; а мы — скотыВо всем, за исключеньем простоты.Когда б мы сами на себя воззрилисьСторонним оком, — мы бы удивились,Как быстро Утопический балбесВ болото плутней и беспутства влез.Живи в себе: вот истина простая;Гости везде, нигде не прирастая.Улитка всюду дома, ибо домНесет на собственном горбу своем.Бери с нее пример не торопиться;Будь сам своим Дворцом, раз мир — Темница.Не спи, ложась безвольно на волнуКак поплавок, — и не стремись ко дну,Как с лески оборвавшейся грузило:Будь рыбкой хитрою, что проскользила —И не слыхать ее — простыл и след;Пусть спорят: дышат рыбы или нет.Не доверяй Галеновой наукеВ одном: отваром деревенской скукиПродворную горячку не унять:Придется весь желудок прочищать.А впрочем, мне ли раздавать советы?Сэр, я лишь Ваши повторил заветы —Того, что дальний совершив вояж,Германцев ересь и французов блажьУзнал — с безбожием латинским вкупе —И, как Анатом, покопавшись в трупе,Извлек урок для всех времен и стран.Он впитан мной — и не напрасноДАНН

Графине Бедфорд

Рассудок — левая рука души,А вера — правая. Кто зрит Вас рядом,Тот разумеет, как Вы хороши,Я ж верую, не досягая взглядом.

Неладно человеку быть левшой,А одноруким вовсе непригоже;И вот, во что я верю всей душой,Теперь обнять умом хочу я тоже.

Зане тот ближе к Богу, кто постигДеяния святых, — я изучаюКруг Ваших избранных друзей и книгИ мудрость Ваших дел постигнуть чаю.

Вотще! громада свойств грозит умуИ пониманья превосходит меру,Отбрасывая душу вспять — к тому,Что в ней питает внутреннюю веру.

Я верю: Вы добры. ЕретикиПускай сие опровергают рьяно:Не сокрушат наскоки и плевкиШипящих волн скалу у океана.

Во всяком теле некий есть бальзам,Целящий и дающий силы вновеПри их ущербе; их досталось ВамДва: красота и благородство крови.

Вдобавок, млеко чистоты смешавС плодами знаний, Вы нашли особый,Почище Митридатова, состав,Неуязвимый никакою злобой.

Он Ваш насущный хлеб. ОгражденыОт зла в своей сияющей стихии,Вы добрый ангел в образе жены,Нам явленный с начала дней впервые.

Свершите ж мытарство любви святойИ дань сердец снесите Господину;Отдайте эту жизнь в придачу к тойИль слейте обе вместе, во едину.

Но видит Бог: я нашей встречи тамЗа все добро вселенной не отдам.

Мистеру Джорджу Гербертувместе с моей печатью,на которой вырезаны Христос и Якорь

Печатью мне была Вязанка Змей,Что украшала Щит семьи моей.Днесь, поспешая к Богу моему,Отбросив старый, новый герб возьму.Крест (коего Печатью я крещен)На этом камне в Якорь превращен.Се знак: терпи тот Крест, что ты несешь,И Крест твой в Якорь превратится тож.И повторится чудо много разХристом, распятым на Кресте за нас.Но и Змею оставил я себе(Господь не возбраняет) на гербе.Змея есть символ мудрости земной,Питающейся прахом, то есть мной.Она есть смерть, вкруг Древа обвита;Но жизнь, вокруг обвитая Креста.Распни же все, что взято от земли,И милости у Господа моли.Крест, ставший якорем, — сию печать.Как Катехизис, можно изучать.Прими ее как дружбы малый знакС молитвами и с пожеланьем благ.И пусть защитой будет над тобойБольшой Печати рыцарь — ангел твой.

Из духовных сонетов

Смерть, не кичись

Смерть, не кичись, когда тебя зовутТиранкой лютой, силой роковою,Не гибнут пораженные тобою,Увы, бедняжка, твой напрасен труд;

Ты просто даришь временный приютПодобно сну иль тихому покою,От плоти бренной отдохнуть душоюОхотно люди за тобой идут.

Судьбы, случайности, царей рабыня,Ты ядом действуешь и топором;Но точно так смежает очи сномИ опиум: к чему ж твоя гордыня?

Пред вечностью, как миг, ты промелькнешь,И снова будет жизнь. Ты, Смерть, умрешь!

Поэма

Метемпсихоз, или Путь душиPoema SatyriconInfinitati Sacrum16 Augusti 1601

Предисловие

Иные над порталами и дверями своих домов помещают гербы, я же свой портрет, ежели только краски могут передать ум столь простой, незамысловатый и бесхитростный, каков есть мой. Обычно перед новым автором я прихожу в сомнение, медлю и не умею тотчас сказать, хорош ли он. Я строго сужу и многое осуждаю; таковой обычай обходится мне дорого в том, что мои собственные писания еще хуже чужих.

Не могу, однако, ни столь противуречить своей натуре, чтобы вовсе не делать того, что мне нравится, ни быть столь несправедливым к другим, чтобы делать это sine tаlione. Пока я даю им случай отплатить мне тем же, они, верно, простят мне мои укусы. Никому не возбраняю порицать меня, исключая лишь тех, что, как Трентский собор, осуждают не книги, а авторов, предавая проклятию все, что такой-то написал или напишет. Никто не пишет столь плохо, чтобы однажды не сочинить нечто образцовое — для подражания или избежания. Приступая к сей книге, не собираюсь ни к кому входить в долг; не знаю, сохраню ли сам свое достояние; может быть, растрачу, а может быть, и преумножу в обороте, ибо, если я одолживаю у древности, кроме того, что я намерен уплатить потомству тем же добром и тою же мерой, притом же, как вы увидите, не премину упомянуть и поблагодарить не токмо того, кто выкопал для меня сокровище, но и того, кто осветил мне к нему дорогу.

Прошу вас лишь припомнить (ибо я не желал бы иметь читателей, которых я могу поучать), что, согласно Пифагорову учению, душа может переходить не только от человека к человеку или же скоту, но равномерно и к растениям; ради того не удивляйтесь, находя одну душу в императоре, в почтовой лошади и в бесчувственном грибе, так как не ущерб душевный, а одно только нерасположение органов творит сие.

И хотя Душа, обретаясь в дыне, не может ходить, зато может помнить, а запомнив, поведать мне, за каким роскошным столом ее подавали. А обретаясь в пауке, не может говорить, но, запомнив, может мне поведать, кто употребил ее паучий яд ради сана своего или чина. Как бы ни мешала телесность другим ее способностям, памяти она не препятствует; потому я и могу ныне, с ее слов, доподлинно поведать вам о всех ее странствиях — от самого дня сотворения, когда она была яблоком, прельстившим прародительницу нашу Еву, до нынешних времен, когда она стала той, чью жизнь вы найдете в конце сей книги.I

Пою души бессмертной путь земнойВ обличьях многих, данных ей судьбой,От райского плода до человека.Пою миров младенческий рассвет,И зрелый день, и вечер дряхлых лет —С того халдеев золотого века,Что персов серебром и медью грекаСменился, и железом римских пик.Мой труд, как столп, воздвигнется велик,Да перевесит он все, кроме Книги книг.

II

Не возгордись могуществом своимПред нею, о небесный Пилигрим,Зрачок небес, блуждающий над миром;Ты утром пьешь Востока аромат,Обедаешь средь облачных прохладНад Сеной, Темзой иль ГвадалквивиромИ в Эльдорадо день кончаешь пиром:Не больше стран ты видел с выcоты,Чем та, что до тебя пришла из темнотыЗа день — и будет жить, когда погаснешь ты.

III

Скажи, священный Янус, что собралНа корабле своем (он был не мал)Всех птиц, зверей и ползающих тварей,Вмещал ли твой странноприимный бот,В котором спасся человечий род,Садок вождей, вельмож и государей,Плавучий храм твой, хлев, колледж, виварий —Так много тел, шумящих вразнобой,Как эта искра горняя собойЖивила — и вела дорогою земной?

IV

Судьба, наместник Божий на земле,Никто не видел на твоем челеМорщин улыбки праздной или гнева;Зане ты знаешь сроки и пути —Молю, открой страницу и прочти,Какой мне плод сулит Познанья Древо,Чтоб не сбиваясь вправо или влево,Я шел по миру, зная наперед,Куда меня рука небес ведетИ что меня в конце паломничества ждет.

V

Шесть пятилетий жизни промотав,Я обещаю свой сменить устав,И если будет Книга благосклоннаИ мне удастся избежать сетейПлотских и государственных страстей,Цепей недуга и когтей закона,Ума растраты и души уронаНе допущу; чтобы когда впотьмахМогила примет свой законный прах,Достался ей в мужья муж, а не вертопрах.

VI

Но если дни мои судьба продлит,Пусть океан бушует и бурлит,Пусть бездна неизвестностью чревата —Один, среди безмерности морей,Я проплыву с поэмою моейВесь круг земной, с Востока до Заката,И якорь, поднятый в струях Евфрата,Я брошу в Темзы хладную волнуИ паруса усталые сверну,Когда из райских стран до дома дотяну.

VII

Узнайте же: великая душа,Что ныне, нашим воздухом дыша,Живет — и движет дланью и устами,Что движут всеми нами, как Луна —Волной, — та, что в иные временаИграла царствами и племенами,Для коей Магомет и Лютер самиЯвлялись плоти временной тюрьмой, —Земную форму обрела впервойВ Раю, и был смирен ее приют земной.

VIII

Смирен? Нет, славен был, в конце концов,Когда верна догадка мудрецов,Что Крест, кручина наша и отрада,На коем был пленен Владыка Сил,Что, сам безгрешный, все грехи вместил,Бессмертный, смерть испил, как чашу яда,Стоял на том заветном месте Сада,Где волею священной был взращенПлод — и от алчных взоров защищен,В котором та душа вкушала первый сон.

IX

Cей плод висел, сверкая, на суку,Рожденный сразу зрелым и в соку,Ни птицею, ни зверем не початый;Но змей, который лазил в старину,А ныне должен за свою винуНа брюхе ползать, соблазнил, проклятый(За что мы ныне платим страшной платой)Жену, родив, сгубившую свой род,И муж за ней вкусил коварный плод:Возмездье было в нем — хлад, смерть и горький пот.

X

Так женщина сгубила всех мужчин —И губит вновь, от сходственных причин,Хотя по одному. Мать отравилаИсток, а дочки портят ручейкиИ, возмутив, заводят в тупики.Утратив путь, мы вопием уныло:О судьи, как же так? она грешила —А нас казнят? Но хуже казней всехЗнать это — и опять влюбляться в тех,Что нас влекут в ярмо, ввергают в скорбь и грех.

XI

Отрава проникает в нас всерьез,И уж дерзаем мы задать вопрос(Кощунственный): как это Бог поставилТакой закон, что Божья тварь егоМогла переступить? И отчегоНевинных он от мести не избавил?Ни Ева же, ни змей не знали правил,И нет того в Писанье, что АдамРвал яблоко иль знал, откуда тамОно взялось. Но казнь — ему, и ей, и нам.

XII

А впрочем, сохрани, небесный Дух,От суетного повторенья вслухДум суемудрых — пусть они уймутся;Как шалуны, что тешатся поройЛетучих мыльных шариков игрой,Их вытянув тростинкою из блюдца,Они всенепременно обольются.А спорить попусту с еретиком —Как ветер к мельнице носить мешком:Покончить дланью с ним верней, чем языком.

XIII

Итак, в сей миг, когда коварный змей,В тот плод вцепившись лапою своей,Порвал сосуды нежные и трубки,Его питавшие и тем лишилРебенка сока материнских жил, —Душа умчалась прочь, быстрей голубкиИль молнии (тут все сравненья хрупки),И в темный, влажный улетев овраг,Сквозь трещины земные, как сквозняк,Проникла в глубь — и там вселилась в некий Злак.

XIV

И он, еще не Злак, а Корешок,Очнувшись, вырос сразу на вершокИ дальше стал пихаться и стремиться;Как воздух вытесняется всегдаВодой, так твердым веществом вода,И уступила рыхлая темница.Так у дворца порой народ стеснится:Монархиню узреть — завидна честь,В толпе и горностаю не пролезть;Но крикнут: «Расступись!» — и вот уж место есть.

XV

Он выпростал наружу две руки —И расщепились руки-корешкиНа пальцы — крохотней, чем у дитяти;Пошевелил затекшею ногойЧуть-чуть — сперва одной, потом другой,Как лежебока на своей кровати.Он с первых дней был волосат — и кстати:Зане ему дана двойная властьВ делах любви (и благо, и напасть) —Плодами разжигать, гасить листами страсть.

XVI

Немой, он обладал подобьем рта,Подобьем глаз, ушей и живота,И новых стран владетель и воитель,Стоял, увенчан лиственным венкомС плодами ярко-красными на нем,Как стоя погребенный победительВ могиле. Такова была обительДуши, что ныне обреталась тут —В сем корне мандрагоровом приютНайдя; не зря его, как панацею, чтут.

XVII

Но не любви теперь он жертвой стал:Младенец Евин по ночам не спал,Не просыхал от слез ни на минутку;И Ева, зная свойства многих трав,Решила, мандрагору отыскав,Отваром корня исцелить малютку.Такую с нами Рок играет шутку:Кто благ, тот умирает в цвете лет,Сорняк же, от которого лишь вред,Переживает всех — ему и горя нет.

XVIII

И так душа, пробыв три дня подрядВ подземной тьме, где звезды не горят,Летит на волю, жмурясь с непривычки;Но провиденья жесткая рукаВновь: цап! — ее хватает за бокаИ заключает в беленьком яичке,Доверив хлопотливой маме-птичкеСидеть над гнездышком, пока отецПриносит мух, и ждать, когда птенецПроклюнет скорлупу и выйдет наконец.

XIX

И вот на свет явился Воробей;На нем еще, как зубки у детей,Мучительно прорезывались перья;В пушку каком-то, хлипок, некрасив,Голодный клюв свой жалобно раскрывИ черным глазом, полным недоверья,Косясь вокруг, он пискнул: мол, теперь яХочу поесть! Отец взмахнул крыломИ кинулся сквозь ветки напроломСкорей жучков ловить, носить добычу в дом.

XX

Мир молод был; все в нем входило в сокИ созревало в небывалый срок;И вот уже наш прыткий ВоробьенокВ лесу и в поле, где не встретит их,Без счета треплет глупых воробьих,Не различая теток и сестренок;И брошенные не пищат вдогонок,Пусть даже он изменит без стыдаНа их глазах — и это не беда:Уж я себе, дружок, дружка найду всегда.

XXI

В те дни не ограничивал законСвободу в выборе мужей и жен;Душа, в своей гостинице летучей,И тело, радуясь избытку сил,Резвятся, расточая юный пылИ за вихор хватая всякий случай;Но день пришел расплаты неминучей:И впрямь: тот живота не сбережет,Кто на подружек тратит кровь и пот:Три года не прошло, как он уже банкрот.

XXII

А мог бы жить да жить! В те временаЕще не знали, как на горсть пшенаСловить коварно мелкого жуира;Еще не выдумали ни силков,Ни сеток, ни предательских манков,Что губят вольных жителей эфира.Но предпочел он с жизненного пираУйти до срока, промотав, как клад,Три года, чем пятнадцать лет подрядЖить, заповеди чтя, плодя послушных чад.

XXIII

Итак, едва наш резвый ВоробейОтпрыгался, Душа, еще резвей,Умчалась к ближней речке неглубокой,Где на песчаной отмели, у дна,Икринка женская оживленаБыла мужской кочующей молокой;И вот, былою утомясь морокой,Душа вселилась в кроткого малька,Расправила два гибких плавничкаИ погребла вперед — как лодочка, легка.

XXIV

Но тут, как бриг на полных парусах,Свой образ в отраженных небесахСледя — и шею гордо выгибая,Прекрасный Лебедь мимо проплывал,Он, мнилось, все земное презирал,Белейшей в мире белизной блистая:И что ему рыбешек низких стая?И вдруг — малек наш даже не успелМоргнуть, как в клюв прожорливый влетел:Бедняга, он погиб — хотя остался цел.

XXV

Тюрьма Души теперь сама в тюрьме,Она должна в двойной томиться тьмеНа положении вульгарной пищи;Пока лебяжьего желудка пылОграды внутренней не растопил:Тогда, лишившись своего жилища,Она летит как пар — и снова ищетПристанища, но выбор небогат;Что рыбья жизнь? Гнетущ ее уклад:За то, что ты молчишь, тебя же и едят.

XXVI

И вот рыбешка-крошка — новый домДуши — вильнула маленьким хвостомИ поплыла, без видимых усилий,Вниз по дорожке гладкой, водяной —Да прямо в сеть! — по счастью, с ячеейШирокой, ибо в те поры ловилиЛишь крупных рыб, а мелюзгу щадили;И видит: щука, разевая пасть,Грозит и хочет на нее напасть(Сама в плену), но злых не учит и напасть.

XXVII

Но вовремя пустившись наутек(Наказан в кои веки был порок!),Двойного лиха рыбка избежала,Едва дыша; а чем дыша — как знать?Выпрыгивала ль воздуха набратьИль разряженною водой дышалаОт внутреннего жара-поддувала —Не знаю и сказать вам не рискну…Но приплыла она на глубину,Где встретил пресный ток соленую волну.

XXVIII

Вода не скрыть способна что-нибудьА лишь преувеличить и раздуть;Пока рыбешка наша в рассужденьеКуда ей плыть, застыла меж зыбей, —Морская Чайка, углядев трофей,Решила прекратить ее сомненьяИ, выхватив из плавного теченья,Ввысь унесла: так низкий вознесенБывает милостью больших персон —Когда персоны зрят в том пользу и резон.

XXIX

Дивлюсь, за что так ополчился светНа рыб? Кому от них малейший вред?На рыбаков они не нападают,Не нарушают шумом их покой;С утра в лесу туманном над рекойЗверей в засаде не подстерегают,И птенчиков из гнезд не похищают:Зачем же все стремятся их известь —И поедом едят — и даже естьЗакон, что в Пост должны мы только рыбу есть?

XXX

Вдруг сильный ветер с берега подул,Он в спину нашу Чайку подтолкнулИ в бездну бурную повлек… ОбжореВсе нипочем, пока хорош улов, —Но слишком далеко от береговЕе снесло: одна в бескрайнем море,Она в холодном сгинула просторе.Двум душам тут расстаться довелось —Ловца и жертвы — и умчаться врозь;Последуем за той, с кого все началось.

XXXI

Вселившись снова в рыбий эмбрион,Душа росла, росла… раз в миллионУсерднее, чем прежде, и скорее —И сделалась громадою такой,Как будто великанскою рукойОт Греции отторжена МореяИль ураган, над Африкою рея,Надежный Мыс отбил одним толчком;Корабль, перевернувшийся вверх дном,В сравненье с тем Китом казался бы щенком.

XXXII

Он бьет хвостом, и океан сильнейТрепещет, чем от залпа батарей,От каждого чудовищного взмаха;Колонны ребер, туши круглый сводНи сталь, ни гром небесный не пробьет;Дельфины в пасть ему плывут без страха,Не зря препон; из водяного прахаТворит его кипучая ноздряФонтан, которому благодаря,С надмирной хлябью вод связует он моря.

XXXIII

Он рыб не ловит — где там! Но как князь,Который, на престоле развалясь,Ждет подданных к себе на суд короткий,Качается на волнах без заботИ все, что только мимо проплывет,В жерло громадной всасывает глотки,Не разбирая (голод хуже тетки),Кто прав, кто виноват: им равный суд.Не это ль равноправием зовут? —Пусть гибнет мелюзга, чтоб рос Тысячепуд!

XXXIV

Он пьет как прорва, жрет как великан,Как лужу, баламутит океан,Душе его теперь простору много:Ее указы мчат во все концы,Как в дальние провинции гонцы.Уж Солнце двадцать раз своей дорогойИ Рака обошло, и Козерога;Гигант уже предельного достигВеличия; увы! кто так велик,Тот гибель отвратить не может ни на миг.

XXXV

Две рыбы — не из мести, ибо КитИм не чинил ущерба и обид, —Не из корысти, ибо жир китовыйИх не прельщал, а просто, может быть,Со зла — задумали его сгубитьИ поклялись, что не сболтнут ни слова,Пока не будет к делу все готово —Да рыбе проболтаться мудрено! —Тиран же, как не бережется, ноКов злоумышленных не минет все равно.

XXXVI

Меч-рыба с Молот-рыбою вдвоемСвершили то, что ждали все кругом;Сначала Молот-рыба наскочилаИ ну его гвоздить что было силСвоим хвостом; Кит было отступилПод яростной атакой молотила;Но тут Меч-рыба, налетев, вонзилаЕму свой рог отточенный в живот;И окровавилась пучина вод,И пожиравший тварь сам твари в корм идет.

XXXVII

Кто за него отмстит? Кто призоветК ответу заговорщиков комплот?Наследники? Но эти зачастуюТак видом трона заворожены,Что месть и скорбь забыты, не нужны.А подданные? Что рыдать впустую,Коль некому казать печаль такую?Да не был бы царь новый оскорбленЛюбовью к мертвому! — в ней может онУзреть любви к себе, живущему, урон.

XXXVIII

Душа, насилу вновь освободясьИз плотских уз и все еще дивясь,Сколь малые орудия способныРазбить Твердыню, — свой очереднойПриют находит в Мыши полевой,Голодной и отчаянной. ПодобноКак нищий люд пылает мыслью злобнойПротив господ, чья жизнь услад полна,Так эта Мышь была обозленаНа всех; и дерзкий план задумала она.

XXXIX

Шедевр и баловень Природы, Слон,Который столь же мощным сотворен,Сколь благородным, не пред кем коленаНе преклонял (поскольку не имелКолен, как и врагов), зато умелСпать стоя. Так он спал обыкновенно,Свой хобот, словно гибкое полено,Качая, — в час, когда ночное зло,Проклятое освоив ремесло,Сквозь щелку узкую в нутро к нему вползло.

XL

Мышь прошмыгнула в хобот — и кругомВесь обежав многопалатный дом,Проникла в мозг, рассудка зал коронный,И перегрызла внутреннюю нить,Без коей зверю невозможно жить;Как мощный град от мины, подведеннойПод стену, рухнул Слон ошеломленный,Врага в кургане плоти погребя:Кто умыслы плетет, других губя,Запутавшись в сетях, погубит сам себя.

XLI

И вот Душа, утратив с Мышью связь,Вошла в Волчонка. Он, едва родясь,Уж резать был готов ягнят и маток.Безгрешный Авель, от кого пошлоВсех пастырей на свете ремесло,В пасомых замечая недостатокИ чувствуя, что враг довольно хваток,Завел овчарку по ночам стеречь.Тогда, чтоб избежать опасных встреч,Задумал хитрый Волк, как в грех ее вовлечь.

XLII

Он к делу приступил исподтишка,Как заговорщик, чтоб навернякаСвой план исполнить, как велит наука:Ползком, в кромешной тьме прокрался онТуда, где сторожа хозяйский сон,Спит у палатки бдительная сукаИ так внезапно, что она ни звукаПрогавкать не успела — вот нахал! —Ее облапил и к шерсти прижал:От жарких ласк таких растает и металл.

XLIII

С тех пор меж ними тайный уговор;Когда он к стаду, кровожадный вор,Средь бела дня крадется тихомолком,Она нарочно подымает лай:Мол, Авель наш не дремлет, так и знай;Меж тем пастух, все рассудивши толком,Сам вырыл западню — и с алчным ВолкомПокончил навсегда. Пришлось Душе,Погрязшей в похоти и в грабеже,Вселиться в тот приплод, что в суке зрел уже.

XLIV

Примеры есть зачатья жен, сестер;Но даже цезарей развратный дворКажись, не слышал о таком разврате:Сей Волк зачал себя же, свой конецВ начало обратив: сам свой отецИ сам свой сын. Греха замысловатейНе выдумать; спроси ученых братий —Таких и слов-то нет. Меж тем щенокВ палатке Авеля играл у ногЕго сестры Моав — и подрастал, как мог.

XLV

Со временем шалун стал грубоватИ был приставлен для охраны стад(На место сдохшей суки). Бывши помесьОвчарки с волком, он, как мать, гонялВолков и, как отец, баранов крал;Пять лет он так морочил всех на совесть,Пока в нем не открыли правду, то есть,Псы — волка, волки — пса; и сразу ставДля всех врагом, ни к стае ни пристав,Ни к своре, он погиб — ни волк, ни волкодав.

XLVI

Но им, погибшим, оживлен теперьЗабавный Бабуин, лохматый зверь,Бродящий от шатра к шатру, — потехаДетей и жен. Он с виду так похожНа человека, что не враз поймешь,Зачем ни речи не дано, ни смехаКрасавцу. Впрочем, это не помехаТем, кто влюблен. Адама дочь, Зифат,Его пленила; для нее он радСкакать, цветы ломать и выть ни в склад, ни в лад.

XLVII

Он первым был, кто предпочесть посмелОдну — другой, кто мыкал и немел,Стараясь чувство выразил впервые;Кто, чтоб своей любимой угодить,Мог кувыркаться, на руках ходить,И мины корчить самые смешные,И маяться, узрев, что не нужны ейЕго старанья. Грех и суета —Когда нас внешним дразнит красота,Поддавшись ей, легко спуститься до скота.

XLVIII

В любви мы слишком многого хотимИль слишком малого: то серафим,То бык нас манит: а виной — мы сами;Тщеславный Бабуин был трижды прав,Возвышенную цель себе избрав;Но не достигнув цели чудесами,Чудит иначе: слезными глазамиУставясь ей в глаза: мол, пожалей! —Он лапой желто-бурою своей(Сильна Природа-мать!) под юбку лезет к ней.

XLIX

Сперва ей невдомек: на что емуСие? И непонятно: почемуЕй стало вдруг так жарко и щекотно?Не поощряя — но и не грозя,Отчасти тая — но еще не вся,Она, наполовину неохотно,Уже почти к нему прильнула плотно…Но входит брат внезапно, Тефелит;Гром, стук! Булыжник в воздухе летит.Несчастный Бабуин! Он изгнан — и убит.

L

Из хижины разбитой поспеша,Нашла ли новый уголок Душа?Вполне; ей даже повезло похлеще:Адам и Ева, легши вместе, кровьСмешали, и утроба Евы вновь,Как смесь алхимика, нагрелась в пещи, —Из коей выпеклись такие вещи:Ком печени — исток витальных сил,Дающих влагу виадукам жил,И сердце — ярый мех, вздувающий наш пыл.

LI

И, наконец, вместилище ума —В надежной башне наверху холмаМозг утонченный, средоточье нитей,Крепящих всех частей телесных связь;Душа, за эти нити ухватясь,Воссела там. Из бывших с ней событийУсвоив опыт лжи, измен, соитий,Она уже вполне годилась в стройЖен праведных. Фетх было имя той,Что стала Каину супругой и сестрой.

LII

Кто б ни был ты, читающий сей трудНе льстивый (ибо льстивые все врут):Скажи, не странно ли, что брат проклятыйВсе изобрел — соху, ярмо, топор, —Потребное нам в жизни до сих пор,Что Каин — первый на земле оратай,А Сет — лишь звезд унылый соглядатай,При том, что праведник? Хоть благо чтут,Но благо, как и зло, не абсолют:Сравненье — наш закон, а предрассудок — суд.

kruzhkov.net


Смотрите также