Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996). Блоха джон донн бродский


Большая элегия Джону Донну... Иосиф Бродский ~ Поэзия (Драмы в стихах)

АВТОР - Иосиф Бродский (1963г)(Джон Донн - католический проповедник и поэт)

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, бельё, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду.

Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье, среди бумаг, в столе, в готовой речи, в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле остывшего камина, в каждой вещи. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях. Все уснуло.

Уснуло все. Окно. И снег в окне. Соседней крыши белый скат. Как скатерть ее конек. И весь квартал во сне, разрезанный оконной рамой насмерть. Уснули арки, стены, окна, всё. Булыжники, торцы, решетки, клумбы. Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо... Ограды, украшенья, цепи, тумбы. Уснули двери, кольца, ручки, крюк, замки, засовы, их ключи, запоры.

Нигде не слышен шепот, шорох, стук. Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро. Уснули тюрьмы, за′мки. Спят весы средь рыбной лавки. Спят свиные туши. Дома, задворки. Спят цепные псы. В подвалах кошки спят, торчат их уши. Спят мыши, люди. Лондон крепко спит. Спит парусник в порту. Вода со снегом под кузовом его во сне сипит, сливаясь вдалеке с уснувшим небом.

Джон Донн уснул. И море вместе с ним. И берег меловой уснул над морем. Весь остров спит, объятый сном одним. И каждый сад закрыт тройным запором. Спят клены, сосны, грабы, пихты, ель. Спят склоны гор, ручьи на склонах, тропы. Лисицы, волк. Залез медведь в постель. Наносит снег у входов нор сугробы. И птицы спят. Не слышно пенья их. Вороний крик не слышен, ночь, совиный не слышен смех. Простор английский тих. Звезда сверкает. Мышь идет с повинной.

Уснуло всё. Лежат в своих гробах все мертвецы. Спокойно спят. В кроватях живые спят в морях своих рубах. По одиночке. Крепко. Спят в объятьях. Уснуло всё. Спят реки, горы, лес. Спят звери, птицы, мертвый мир, живое. Лишь белый снег летит с ночных небес. Но спят и там, у всех над головою. Спят ангелы. Тревожный мир забыт во сне святыми -- к их стыду святому. Геенна спит и Рай прекрасный спит. Никто не выйдет в этот час из дому.

Господь уснул. Земля сейчас чужда. Глаза не видят, слух не внемлет боле. И дьявол спит. И вместе с ним вражда заснула на снегу в английском поле. Спят всадники. Архангел спит с трубой. И кони спят, во сне качаясь плавно. И херувимы все -- одной толпой, обнявшись, спят под сводом церкви Павла.

Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи. Все образы, все рифмы. Сильных, слабых найти нельзя. Порок, тоска, грехи, равно тихи, лежат в своих силлабах. И каждый стих с другим, как близкий брат, хоть шепчет другу друг: чуть-чуть подвинься. Но каждый так далек от райских врат, так беден, густ, так чист, что в них -- единство. Все строки спят. Спит ямбов строгий свод. Хореи спят, как стражи, слева, справа. И спит виденье в них летейских вод. И крепко спит за ним другое -- слава.

Спят беды все. Страданья крепко спят. Пороки спят. Добро со злом обнялось. Пророки спят. Белесый снегопад в пространстве ищет черных пятен малость. Уснуло всё. Спят крепко толпы книг. Спят реки слов, покрыты льдом забвенья. Спят речи все, со всею правдой в них. Их цепи спят; чуть-чуть звенят их звенья. Все крепко спят: святые, дьявол, Бог. Их слуги злые. Их друзья. Их дети. И только снег шуршит во тьме дорог. И больше звуков нет на целом свете.

Но чу! Ты слышишь -- там, в холодной тьме, там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. Там кто-то предоставлен всей зиме. И плачет он. Там кто-то есть во мраке. Так тонок голос. Тонок, впрямь игла. А нити нет... И он так одиноко плывет в снегу. Повсюду холод, мгла... Сшивая ночь с рассветом... Так высоко!

"Кто ж там рыдает? Ты ли, ангел мой, возврата ждешь, под снегом ждешь, как лета, любви моей?.. Во тьме идешь домой. Не ты ль кричишь во мраке?" -- Нет ответа. "Не вы ль там, херувимы? Грустный хор напомнило мне этих слез звучанье. Не вы ль решились спящий мой собор покинуть вдруг? Не вы ль? Не вы ль?" -- Молчанье.

"Не ты ли, Павел? Правда, голос твой уж слишком огрублен суровой речью. Не ты ль поник во тьме седой главой и плачешь там?" -- Но тишь летит навстречу. "Не та ль во тьме прикрыла взор рука, которая повсюду здесь маячит?

Не ты ль, Господь? Пусть мысль моя дика, но слишком уж высокий голос плачет". Молчанье. Тишь. -- "Не ты ли, Гавриил, подул в трубу, а кто-то громко лает? Но что ж лишь я один глаза открыл, а всадники своих коней седлают. Всё крепко спит. В объятьях крепкой тьмы. А гончие уж мчат с небес толпою. Не ты ли, Гавриил, среди зимы рыдаешь тут, один, впотьмах, с трубою?"

"Нет, это я, твоя душа, Джон Донн. Здесь я одна скорблю в небесной выси о том, что создала своим трудом тяжелые, как цепи, чувства, мысли. Ты с этим грузом мог вершить полет среди страстей, среди грехов, и выше. Ты птицей был и видел свой народ повсюду, весь, взлетал над скатом крыши. Ты видел все моря, весь дальний край. И Ад ты зрел -- в себе, а после -- в яви. Ты видел также явно светлый Рай в печальнейшей -- из всех страстей -- оправе.

Ты видел: жизнь, она как остров твой. И с Океаном этим ты встречался: со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой. Ты Бога облетел и вспять помчался. Но этот груз тебя не пустит ввысь, откуда этот мир -- лишь сотня башен да ленты рек, и где, при взгляде вниз, сей страшный суд совсем не страшен.

И климат там недвижен, в той стране. Откуда всё, как сон больной в истоме. Господь оттуда -- только свет в окне туманной ночью в самом дальнем доме. Поля бывают. Их не пашет плуг. Года не пашет. И века не пашет. Одни леса стоят стеной вокруг, а только дождь в траве огромной пляшет.

Тот первый дровосек, чей тощий конь вбежит туда, плутая в страхе чащей, на сосну взлезши, вдруг узрит огонь в своей долине, там, вдали лежащей. Всё, всё вдали. А здесь неясный край. Спокойный взгляд скользит по дальним крышам. Здесь так светло. Не слышен псиный лай. И колокольный звон совсем не слышен. И он поймет, что всё -- вдали. К лесам он лошадь повернет движеньем резким. И тотчас вожжи, сани, ночь, он сам и бедный конь -- всё станет сном библейским.

Ну, вот я плачу, плачу, нет пути. Вернуться суждено мне в эти камни. Нельзя прийти туда мне во плоти. Лишь мертвой суждено взлететь туда мне. Да, да, одной. Забыв тебя, мой свет, в сырой земле, забыв навек, на муку бесплодного желанья плыть вослед, чтоб сшить своею плотью, сшить разлуку.

Но чу! пока я плачем твой ночлег смущаю здесь, -- летит во тьму, не тает, разлуку нашу здесь сшивая, снег, и взад-вперед игла, игла летает. Не я рыдаю -- плачешь ты, Джон Донн. Лежишь один, и спит в шкафах посуда, покуда снег летит на спящий дом, покуда снег летит во тьму оттуда".

Подобье птиц, он спит в своем гнезде, свой чистый путь и жажду жизни лучшей раз навсегда доверив той звезде, которая сейчас закрыта тучей. Подобье птиц. Душа его чиста, а светский путь, хотя, должно быть, грешен, естественней вороньего гнезда над серою толпой пустых скворешен.

Подобье птиц, и он проснется днем. Сейчас -- лежит под покрывалом белым, покуда сшито снегом, сшито сном пространство меж душой и спящим телом. Уснуло всё. Но ждут еще конца два-три стиха и скалят рот щербато, что светская любовь -- лишь долг певца, духовная любовь -- лишь плоть аббата. На чье бы колесо сих вод не лить, оно все тот же хлеб на свете мелет. Ведь если можно с кем-то жизнь делить, то кто же с нами нашу смерть разделит?

Дыра в сей ткани. Всяк, кто хочет, рвет. Со всех концов. Уйдет. Вернется снова. Еще рывок! И только небосвод во мраке иногда берет иглу портного. Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь. Кафтан дыряв, дыряв. Висит уныло. Того гляди и выглянет из туч Звезда, что столько лет твой мир хранила.

www.chitalnya.ru

Стихи Бродского, Большая элегия Джону Донну

Джон Донн уснул, уснуло всё вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Уснуло всё. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, бельё, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду. Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье, среди бумаг, в столе, в готовой речи, в её словах, в дровах, в щипцах, в угле остывшего камина, в каждой вещи. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях. Всё уснуло. Уснуло всё. Окно. И снег в окне. Соседней крыши белый скат. Как скатерть её конёк. И весь квартал во сне, разрезанный оконной рамой насмерть. Уснули арки, стены, окна, всё. Булыжники, торцы, решётки, клумбы. Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо... Ограды, украшенья, цепи, тумбы. Уснули двери, кольца, ручки, крюк, замки, засовы, их ключи, запоры. Нигде не слышен шёпот, шорох, стук. Лишь снег скрипит. Всё спит. Рассвет не скоро. Уснули тюрьмы, зАмки. Спят весы средь рыбной лавки. Спят свиные туши. Дома, задворки. Спят цепные псы. В подвалах кошки спят, торчат их уши. Спят мыши, люди. Лондон крепко спит. Спит парусник в порту. Вода со снегом под кузовом его во сне сипит, сливаясь вдалеке с уснувшим небом. Джон Донн уснул. И море вместе с ним. И берег меловой уснул над морем. Весь остров спит, объятый сном одним. И каждый сад закрыт тройным запором. Спят клёны, сосны, грабы, пихты, ель. Спят склоны гор, ручьи на склонах, тропы. Лисицы, волк. Залез медведь в постель. Наносит снег у входов нор сугробы. И птицы спят. Не слышно пенья их. Вороний крик не слышен, ночь, совиный не слышен смех. Простор английский тих. Звезда сверкает. Мышь идёт с повинной. Уснуло всё. Лежат в своих гробах все мертвецы. Спокойно спят. В кроватях живые спят в морях своих рубах. По одиночке. Крепко. Спят в объятьях. Уснуло всё. Спят реки, горы, лес. Спят звери, птицы, мёртвый мир, живое. Лишь белый снег летит с ночных небес. Но спят и там, у всех над головою. Спят ангелы. Тревожный мир забыт во сне святыми - к их стыду святому. Геенна спит и Рай прекрасный спит. Никто не выйдет в этот час из дому. Господь уснул. Земля сейчас чужда. Глаза не видят, слух не внемлет боле. И дьявол спит. И вместе с ним вражда заснула на снегу в английском поле. Спят всадники. Архангел спит с трубой. И кони спят, во сне качаясь плавно. И херувимы все - одной толпой, обнявшись, спят под сводом церкви Павла. Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи. Все образы, все рифмы. Сильных, слабых найти нельзя. Порок, тоска, грехи, равно тихи, лежат в своих силлабах. И каждый стих с другим, как близкий брат, хоть шепчет другу друг: чуть-чуть подвинься. Но каждый так далёк от райских врат, так беден, густ, так чист, что в них - единство. Все строки спят. Спит ямбов строгий свод. Хореи спят, как стражи, слева, справа. И спит виденье в них летейских вод. И крепко спит за ним другое - слава. Спят беды все. Страданья крепко спят. Пороки спят. Добро со злом обнялось. Пророки спят. Белесый снегопад в пространстве ищет чёрных пятен малость. Уснуло всё. Спят крепко толпы книг. Спят реки слов, покрыты льдом забвенья. Спят речи все, со всею правдой в них. Их цепи спят; чуть-чуть звенят их звенья. Все крепко спят: святые, дьявол, Бог. Их слуги злые. Их друзья. Их дети. И только снег шуршит во тьме дорог. И больше звуков нет на целом свете.

Но чу! Ты слышишь - там, в холодной тьме, там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. Там кто-то предоставлен всей зиме. И плачет он. Там кто-то есть во мраке. Так тонок голос. Тонок, впрямь игла. А нити нет... И он так одиноко плывёт в снегу. Повсюду холод, мгла... Сшивая ночь с рассветом... Так высоко! «Кто ж там рыдает? Ты ли, ангел мой, возврата ждёшь, под снегом ждёшь, как лета, любви моей?.. Во тьме идёшь домой. Не ты ль кричишь во мраке?» - Нет ответа. «Не вы ль там, херувимы? Грустный хор напомнило мне этих слёз звучанье. Не вы ль решились спящий мой собор покинуть вдруг? Не вы ль? Не вы ль?» - Молчанье. «Не ты ли, Павел? Правда, голос твой уж слишком огрублён суровой речью. Не ты ль поник во тьме седой главой и плачешь там?» - Но тишь летит навстречу. «Не та ль во тьме прикрыла взор рука, которая повсюду здесь маячит? Не ты ль, Господь? Пусть мысль моя дика, но слишком уж высокий голос плачет». Молчанье. Тишь. - «Не ты ли, Гавриил, подул в трубу, а кто-то громко лает? Но что ж лишь я один глаза открыл, а всадники своих коней седлают. Всё крепко спит. В объятьях крепкой тьмы. А гончие уж мчат с небес толпою. Не ты ли, Гавриил, среди зимы рыдаешь тут, один, впотьмах, с трубою?»

«Нет, это я, твоя душа, Джон Донн. Здесь я одна скорблю в небесной выси о том, что создала своим трудом тяжёлые, как цепи, чувства, мысли. Ты с этим грузом мог вершить полёт среди страстей, среди грехов, и выше. Ты птицей был и видел свой народ повсюду, весь, взлетал над скатом крыши. Ты видел все моря, весь дальний край. И Ад ты зрел - в себе, а после - в яви. Ты видел также явно светлый Рай в печальнейшей - из всех страстей - оправе. Ты видел: жизнь, она как остров твой. И с Океаном этим ты встречался: со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой. Ты Бога облетел и вспять помчался. Но этот груз тебя не пустит ввысь, откуда этот мир - лишь сотня башен да ленты рек, и где, при взгляде вниз, сей страшный суд совсем не страшен. И климат там недвижен, в той стране. Откуда все, как сон больной в истоме. Господь оттуда - только свет в окне туманной ночью в самом дальнем доме. Поля бывают. Их не пашет плуг. Года не пашет. И века не пашет. Одни леса стоят стеной вокруг, а только дождь в траве огромной пляшет. Тот первый дровосек, чей тощий конь вбежит туда, плутая в страхе чащей, на сосну взлезши, вдруг узрит огонь в своей долине, там, вдали лежащей. Всё, всё вдали. А здесь неясный край. Спокойный взгляд скользит по дальним крышам. Здесь так светло. Не слышен псиный лай. И колокольный звон совсем не слышен. И он поймёт, что всё - вдали. К лесам он лошадь повернёт движеньем резким. И тотчас вожжи, сани, ночь, он сам и бедный конь - всё станет сном библейским. Ну, вот я плачу, плачу, нет пути. Вернуться суждено мне в эти камни. Нельзя прийти туда мне во плоти. Лишь мёртвой суждено взлететь туда мне. Да, да, одной. Забыв тебя, мой свет, в сырой земле, забыв навек, на муку бесплодного желанья плыть вослед, чтоб сшить своею плотью, сшить разлуку. Но чу! пока я плачем твой ночлег смущаю здесь, - летит во тьму, не тает, разлуку нашу здесь сшивая, снег, и взад-вперед игла, игла летает. Не я рыдаю - плачешь ты, Джон Донн. Лежишь один, и спит в шкафах посуда, покуда снег летит на спящий дом, покуда снег летит во тьму оттуда».

Подобье птиц, он спит в своём гнезде, свой чистый путь и жажду жизни лучшей раз навсегда доверив той звезде, которая сейчас закрыта тучей. Подобье птиц. Душа его чиста, а светский путь, хотя, должно быть, грешен, естественней вороньего гнезда над серою толпой пустых скворешен. Подобье птиц, и он проснётся днём. Сейчас - лежит под покрывалом белым, покуда сшито снегом, сшито сном пространство меж душой и спящим телом. Уснуло всё. Но ждут ещё конца два-три стиха и скалят рот щербато, что светская любовь - лишь долг певца, духовная любовь - лишь плоть аббата. На чьё бы колесо сих вод не лить, оно всё тот же хлеб на свете мелет. Ведь если можно с кем-то жизнь делить, то кто же с нами нашу смерть разделит? Дыра в сей ткани. Всяк, кто хочет, рвёт. Со всех концов. Уйдёт. Вернётся снова. Ещё рывок! И только небосвод во мраке иногда берёт иглу портного. Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь. Кафтан дыряв, дыряв. Висит уныло. Того гляди и выглянет из туч Звезда, что столько лет твой мир хранила.

philosofiya.ru

По ком звонит колокол: 3 знаменитых стихотворения Джона Донна

В России поэта впервые узнали как автора эпиграфа к знаменитому роману Эрнеста Хемингуэя "По ком звонит колокол": "Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе".

Джон Донн родился в Лондоне в католической семье. В возрасте 12 лет он поступил в Оксфордский университет, а тремя годами позже перебрался в Кембридж. Ни в одном из этих университетов он не получил ученой степени - причиной тому было нежелание присягать на верность Англиканской церкви, что требовалось от соискателя учёной степени, но было немыслимо для католика.

В 1596 году он в числе "джентльменов-добровольцев" отправился за популярным в народе графом Эссексом в пиратскую экспедицию против порта Кадис, а затем в "Островной поход" на Азоры, затеянный ради перехвата возвращавшихся из Америки испанских кораблей с сокровищами. В последующие четыре года Донн сделал успешную карьеру в Лондоне - в 1601 году он стал членом парламента и прослыл поэтом, не имея при этом ни одной публикации. Особенной популярностью пользовались его прозаические "Парадоксы и проблемы", в которых он пытался возродить такие классические формы, как эпиграмма, любовная элегия, сатира и стихотворное послание.

В январе 1602 года Донн тайно женился на 17-летней Энн Мор, однако её отец постарался, чтобы новоиспеченный зять оказался в тюрьме и лишился места на службе при дворе. После выхода из тюрьмы Донн остался не у дел, полученное им солидное наследство почти полностью иссякло. С 1602 по 1615 год он тщетно искал достойного применения своим талантам. Энн родила ему 12 детей, из которых выжили только семеро. В 1617 году она родила ему очередного мёртвого ребёнка, через пять дней умерла сама.

Донн долго и основательно изучал церковное право, богословие и историю церкви и в 1605–1607 годах помогал Томасу Мортону (ставшему впоследствии епископом Даремским) в написании полемических сочинений против католичества. Мортон пообещал ему хороший приход, если тот примет духовный сан, но Донн по-прежнему рассчитывал на светскую карьеру. Он пробовал получить место секретаря в Ирландии, а также пост посла в Гааге или Венеции, но безуспешно. В это время им были написаны многие шедевры любовной лирики, большая часть религиозных стихотворений и немало изощренных комплиментарных эпистол. Постепенно его поэзия удалялась от былых ренессансных тем. Излюбленными образами Донна стали жалкий, грешный, легкомысленный человек и всемогущее, всевидящее начало, к которому направлены помыслы лирического героя, измученного сомнениями в себе.

Первое опубликованным сочинением поэта стало посвящение королю Якову "Мнимый мученик" (1610). За этот труд Донн был награждён почётной степенью магистра искусств Оксфордского университета и король открыто заявил, что он может рассчитывать на повышение по службе, если изберёт церковное поприще. В конце 1621 года король назначил поэта настоятелем собора Святого Павла, а зимой 1623 года им были написаны знаменитые "Обращения к Господу в час нужды и бедствий" - в это время Донн слёг с приступом тяжелейшей лихорадки. Современные медики утверждают, что это был возвратный тиф, симптомами которого являются бессонница, бред, полный упадок сил и тяжелейшие боли во всем теле. На пятый или седьмой день наступает кризис, но даже если он миновал, сохраняется опасность последующего рецидива заболевания, приводящего, как правило, к смертельному исходу. Так Донн подошёл к самому краю могилы и лишь чудом остался в живых. Опыт приближения смерти, вынесенный им из болезни, стал основой "Обращений к Господу..."

Творчество Донна стало знакомо российскому читателю совсем недавно - первые переводы его стихов на русский язык появились в конце 1950-х годов. Огромный вклад в создание "русского Донна" внёс Иосиф Бродский, переводы которого сыграли решающую роль в пробуждении интереса к творчеству классика. Он же написал "Большую элегию Джону Донну" (1963) - одно из талантливейших поэтических произведений второй половины ХХ века.

"Вечерняя Москва" предлагает вашему вниманию три известных стихотворения великого метафизика в переводе Бродского.

"Блоха"

Кровь поровну пила она из нас:

Твоя с моей в ней смешаны сейчас.

Но этого ведь мы не назовем

Грехом, потерей девственности, злом.

Блоха, от крови смешанной пьяна,

Пред вечным сном насытилась сполна;

Достигла больше нашего она.

Узри же в ней три жизни и почти

Её вниманьем. Ибо в ней почти,

Нет, больше чем женаты ты и я.

И ложе нам, и храм блоха сия.

Нас связывают крепче алтаря

Живые стены цвета янтаря.

Щелчком ты можешь оборвать мой вздох.

Но не простит самоубийства Бог.

И святотатственно убийство трех.

Ах, все же стал твой ноготь палачом,

В крови невинной обагрённым. В чём

Вообще блоха повинною была?

В той капле, что случайно отпила?..

Но раз ты шепчешь, гордость затая,

Что, дескать, не ослабла мощь моя,

Не будь к моим претензиям глуха:

Ты меньше потеряешь от греха,

Чем выпила убитая блоха.

 

"Прощание, запрещающее грусть"

Как праведники в смертный час

Стараются шепнуть душе:

"Ступай!" – и не спускают глаз

Друзья с них, говоря "уже"

Иль «нет еще» – так в скорбный миг

И мы не обнажим страстей,

Чтоб встречи не принизил лик

Свидетеля разлуки сей.

Землетрясенье взор страшит,

Ввергает в темноту умы.

Когда ж небесный взор дрожит,

Беспечны и спокойны мы.

Так и любовь земных сердец:

Ей не принять, не побороть

Отсутствия: оно – конец

Всего, к чему взывает плоть.

Но мы – мы любящие столь

Утонченно, что наших чувств

Не в силах потревожить боль

И скорбь разъединенных уст, –

Простимся. Ибо мы – одно.

Двух наших душ не расчленить,

Как слиток драгоценный. Но

Отъезд мой их растянет в нить.

Как циркуля игла, дрожа,

Те будет озирать края,

Где кружится моя душа,

Не двигаясь, душа твоя.

И станешь ты вперяться в ночь

Здесь, в центре, начиная вдруг

Крениться, выпрямляясь вновь,

Чем больше или меньше круг.

Но если ты всегда тверда

Там, в центре, то должна вернуть

Меня с моих кругов туда,

Откуда я пустился в путь.

 

"Посещение"

Когда твой горький яд меня убьет,

Когда от притязаний и услуг

Моей любви отделаешься вдруг,

К твоей постели тень моя придет.

И ты, уже во власти худших рук,

Ты вздрогнешь.И, приветствуя визит,

Свеча твоя погрузится во тьму.

И ты прильнешь к соседу своему.

А он, уже устав, вообразит,

Что новой ласки просишь, и к стене

Подвинется в своем притворном сне,

Тогда, о бедный Аспид мой, бледна,

В серебряном поту, совсем одна,

Ты в призрачности не уступишь мне.

Проклятия? Предпочитаю, чтобы ты

Раскаялась, чем черпала в слезах

Ту чистоту, которой нет в глазах.

vm.ru

rulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : Большая элегия Джону Донну : Иосиф Бродский : читать онлайн : читать бесплатно

Большая элегия Джону Донну

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду. Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье, среди бумаг, в столе, в готовой речи, в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле остывшего камина, в каждой вещи. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях. Все уснуло. Уснуло все. Окно. И снег в окне. Соседней крыши белый скат. Как скатерть ее конек. И весь квартал во сне, разрезанный оконной рамой насмерть. Уснули арки, стены, окна, все. Булыжники, торцы, решетки, клумбы. Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо… Ограды, украшенья, цепи, тумбы. Уснули двери, кольца, ручки, крюк, замки, засовы, их ключи, запоры. Нигде не слышен шепот, шорох, стук. Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро. Уснули тюрьмы, замки. Спят весы средь рыбной лавки. Спят свиные туши. Дома, задворки. Спят цепные псы. В подвалах кошки спят, торчат их уши. Спят мыши, люди. Лондон крепко спит. Спит парусник в порту. Вода со снегом под кузовом его во сне сипит, сливаясь вдалеке с уснувшим небом. Джон Донн уснул. И море вместе с ним. И берег меловой уснул над морем. Весь остров спит, объятый сном одним. И каждый сад закрыт тройным запором. Спят клены, сосны, грабы, пихты, ель. Спят склоны гор, ручьи на склонах, тропы. Лисицы, волк. Залез медведь в постель. Наносит снег у входов нор сугробы. И птицы спят. Не слышно пенья их. Вороний крик не слышен, ночь, совиный не слышен смех. Простор английский тих. Звезда сверкает. Мышь идет с повинной. Уснуло все. Лежат в своих гробах все мертвецы. Спокойно спят. В кроватях живые спят в морях своих рубах. По одиночке. Крепко. Спят в объятьях. Уснуло все. Спят реки, горы, лес. Спят звери, птицы, мертвый мир, живое. Лишь белый снег летит с ночных небес. Но спят и там, у всех над головою. Спят ангелы. Тревожный мир забыт во сне святыми — к их стыду святому. Геенна спит и Рай прекрасный спит. Никто не выйдет в этот час из дому. Господь уснул. Земля сейчас чужда. Глаза не видят, слух не внемлет боле. И дьявол спит. И вместе с ним вражда заснула на снегу в английском поле. Спят всадники. Архангел спит с трубой. И кони спят, во сне качаясь плавно. И херувимы все — одной толпой, обнявшись, спят под сводом церкви Павла. Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи. Все образы, все рифмы. Сильных, слабых найти нельзя. Порок, тоска, грехи, равно тихи, лежат в своих силлабах. И каждый стих с другим, как близкий брат, хоть шепчет другу друг: чуть-чуть подвинься. Но каждый так далек от райских врат, так беден, густ, так чист, что в них — единство. Все строки спят. Спит ямбов строгий свод. Хореи спят, как стражи, слева, справа. И спит виденье в них летейских вод. И крепко спит за ним другое — слава. Спят беды все. Страданья крепко спят. Пороки спят. Добро со злом обнялось. Пророки спят. Белесый снегопад в пространстве ищет черных пятен малость. Уснуло все. Спят крепко толпы книг. Спят реки слов, покрыты льдом забвенья. Спят речи все, со всею правдой в них. Их цепи спят; чуть-чуть звенят их звенья. Все крепко спят: святые, дьявол, Бог. Их слуги злые. Их друзья. Их дети. И только снег шуршит во тьме дорог. И больше звуков нет на целом свете.

Но чу! Ты слышишь — там, в холодной тьме, там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. Там кто-то предоставлен всей зиме. И плачет он. Там кто-то есть во мраке. Так тонок голос. Тонок, впрямь игла. А нити нет… И он так одиноко плывет в снегу. Повсюду холод, мгла… Сшивая ночь с рассветом… Так высоко! «Кто ж там рыдает? Ты ли, ангел мой, возврата ждешь, под снегом ждешь, как лета, любви моей?.. Во тьме идешь домой. Не ты ль кричишь во мраке?» — Нет ответа. «Не вы ль там, херувимы? Грустный хор напомнило мне этих слез звучанье. Не вы ль решились спящий мой собор покинуть вдруг? Не вы ль? Не вы ль?» — Молчанье. «Не ты ли, Павел? Правда, голос твой уж слишком огрублен суровой речью. Не ты ль поник во тьме седой главой и плачешь там?» — Но тишь летит навстречу. «Не та ль во тьме прикрыла взор рука, которая повсюду здесь маячит? Не ты ль, Господь? Пусть мысль моя дика, но слишком уж высокий голос плачет». Молчанье. Тишь. — «Не ты ли, Гавриил, подул в трубу, а кто-то громко лает? Но что ж лишь я один глаза открыл, а всадники своих коней седлают. Все крепко спит. В объятьях крепкой тьмы. А гончие уж мчат с небес толпою. Не ты ли, Гавриил, среди зимы рыдаешь тут, один, впотьмах, с трубою?»

«Нет, это я, твоя душа, Джон Донн. Здесь я одна скорблю в небесной выси о том, что создала своим трудом тяжелые, как цепи, чувства, мысли. Ты с этим грузом мог вершить полет среди страстей, среди грехов, и выше. Ты птицей был и видел свой народ повсюду, весь, взлетал над скатом крыши. Ты видел все моря, весь дальний край. И Ад ты зрел — в себе, а после — в яви. Ты видел также явно светлый Рай в печальнейшей — из всех страстей — оправе. Ты видел: жизнь, она как остров твой. И с Океаном этим ты встречался: со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой. Ты Бога облетел и вспять помчался. Но этот груз тебя не пустит ввысь, откуда этот мир — лишь сотня башен да ленты рек, и где, при взгляде вниз, сей страшный суд совсем не страшен. И климат там недвижен, в той стране. Откуда все, как сон больной в истоме. Господь оттуда — только свет в окне туманной ночью в самом дальнем доме. Поля бывают. Их не пашет плуг. Года не пашет. И века не пашет. Одни леса стоят стеной вокруг, а только дождь в траве огромной пляшет. Тот первый дровосек, чей тощий конь вбежит туда, плутая в страхе чащей, на сосну взлезши, вдруг узрит огонь в своей долине, там, вдали лежащей. Все, все вдали. А здесь неясный край. Спокойный взгляд скользит по дальним крышам. Здесь так светло. Не слышен псиный лай. И колокольный звон совсем не слышен. И он поймет, что все — вдали. К лесам он лошадь повернет движеньем резким. И тотчас вожжи, сани, ночь, он сам и бедный конь — все станет сном библейским. Ну, вот я плачу, плачу, нет пути. Вернуться суждено мне в эти камни. Нельзя прийти туда мне во плоти. Лишь мертвой суждено взлететь туда мне. Да, да, одной. Забыв тебя, мой свет, в сырой земле, забыв навек, на муку бесплодного желанья плыть вослед, чтоб сшить своею плотью, сшить разлуку. Но чу! пока я плачем твой ночлег смущаю здесь, — летит во тьму, не тает, разлуку нашу здесь сшивая, снег, и взад-вперед игла, игла летает. Не я рыдаю — плачешь ты, Джон Донн. Лежишь один, и спит в шкафах посуда, покуда снег летит на спящий дом, покуда снег летит во тьму оттуда».

Подобье птиц, он спит в своем гнезде, свой чистый путь и жажду жизни лучшей раз навсегда доверив той звезде, которая сейчас закрыта тучей. Подобье птиц. Душа его чиста, а светский путь, хотя, должно быть, грешен, естественней вороньего гнезда над серою толпой пустых скворешен. Подобье птиц, и он проснется днем. Сейчас — лежит под покрывалом белым, покуда сшито снегом, сшито сном пространство меж душой и спящим телом. Уснуло все. Но ждут еще конца два-три стиха и скалят рот щербато, что светская любовь — лишь долг певца, духовная любовь — лишь плоть аббата. На чье бы колесо сих вод не лить, оно все тот же хлеб на свете мелет. Ведь если можно с кем-то жизнь делить, то кто же с нами нашу смерть разделит? Дыра в сей ткани. Всяк, кто хочет, рвет. Со всех концов. Уйдет. Вернется снова. Еще рывок! И только небосвод во мраке иногда берет иглу портного. Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь. Кафтан дыряв, дыряв. Висит уныло. Того гляди и выглянет из туч Звезда, что столько лет твой мир хранила.

1963

«Воротишься на родину. Ну что ж…»

Воротишься на родину. Ну что ж. Гляди вокруг, кому еще ты нужен, кому теперь в друзья ты попадешь? Воротишься, купи себе на ужин

какого-нибудь сладкого вина, смотри в окно и думай понемногу, во всем твоя, одна твоя вина, и хорошо. Спасибо. Слава Богу.

Как хорошо, что некого винить, как хорошо, что ты никем не связан, как хорошо, что до смерти любить тебя никто на свете не обязан.

Как хорошо, что никогда во тьму ничья рука тебя не провожала, как хорошо на свете одному идти пешком с шумящего вокзала.

Как хорошо, на родину спеша, поймать себя в словах неоткровенных и вдруг понять, как медленно душа заботится о новых переменах.

1961

rulibs.com

Иосиф Бродский. Компьютерная графика А.Н.Кривомазова

Источник: http://all-art.org/literature/brodskij/donne_ctixi.htm

Джон Донн (John Donne, 1572—1631) — английский поэт, представитель метафизического направления, автор ряда любовных стихов, элегий, сонетов, эпиграмм, а также религиозных проповедей.

Джон Донн родился в начале 1572 в католической семье. Воспитывался в духе католицизма. Учился в Оксфордском и Кембриджском университетах, но ни там, ни здесь не получил диплома: действовали ограничения, введенные для католиков.

В 1596-1597 путешествовал на европейский континент, сопровождал графа Эссекса в его военных операциях в Испании. Затем устроился на работу секретарем у влиятельного придворного, сэра Томаса Эджертона. Влюбившись в племянницу патрона, Анну Мор, втайне женился на ней. Когда Эджертон узнал об этом, он выгнал Донна и добился его заключения в тюрьму.

В 1611 Донн создает «Анатомию мира», в 1612 — «Развитие души». Освободившись из тюрьмы, Донн вместе с Анной поселяется в имении ее родственников в графстве Саррей. В это же время поэт, стремясь поправить свое материальное положение, создает антикатолическое произведение Ignatius his Conclave.

Дважды (в 1601 и 1614) Донн становится депутатом парламента. Его семья быстро растет — в течение ряда лет у Анны практически ежегодно рождается по ребенку. В 1617 Анна умирает, и с этого времени тон произведений Донна мрачнеет.В 1621 Донн становится настоятелем собора св. Павла в Лондоне.

Донн скончался 31 марта 1631. Непосредственно перед смертью он прочел собственную похоронную проповедь и велел создать собственный портрет в саване.

Иосиф БРОДСКИЙ Большая элегия Джону Донну Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду. Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье, среди бумаг, в столе, в готовой речи, в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле остывшего камина, в каждой вещи. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях. Все уснуло. Уснуло все. Окно. И снег в окне. Соседней крыши белый скат. Как скатерть ее конек. И весь квартал во сне, разрезанный оконной рамой насмерть. Уснули арки, стены, окна, все. Булыжники, торцы, решетки, клумбы. Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо... Ограды, украшенья, цепи, тумбы. Уснули двери, кольца, ручки, крюк, замки, засовы, их ключи, запоры. Нигде не слышен шопот, шорох, стук. Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро. Уснули тюрьмы, замки. Спят весы средь рыбной лавки. Спят свиные туши. Дома, задворки. Спят цепные псы. В подвалах кошки спят. Торчат их уши. Спят мыши, люди. Лондон крепко спит. Спит парусник в порту. Вода со снегом под кузовом его во сне сипит, сливаясь вдалеке с уснувшим небом. Джон Донн уснул. И море вместе с ним. И берег меловой уснул над морем. Весь остров спит, объятый сном одним. И каждый сад закрыт тройным запором. Спят клены, сосны, грабы, пихты, ель. Спят склоны гор, ручьи на склонах, тропы. Лисицы, волк. Залез медведь в постель. Наносит снег у входов нор сугробы. И птицы спят. Не слышно пенья их. Вороний крик не слышен, ночь, совиный не слышен смех. Простор английский тих. Звезда сверкает. Мышь идет с повинной. Уснуло все. Лежат в своих гробах все мертвецы. Спокойно спят. В кроватях живые спят в морях своих рубах. По одиночке. Крепко. Спят в объятьях. Уснуло все. Спят реки, горы, лес. Спят звери, птицы, мертвый мир, живое. Лишь белый снег летит с ночных небес. Но спят и там, у всех над головою. Спят ангелы. Тревожный мир забыт во сне святыми - к их стыду святому. Геена спит и Рай прекрасный спит. Никто не выйдет в этот час из дому. Господь уснул. Земля сейчас чужда. Глаза не видят, слух не внемлет боле. И дьявол спит. И вместе с ним вражда заснула на снегу в английском поле. Спят всадники. Архангел спит с трубой. И кони спят, во сне качаясь плавно. И херувимы все - одной толпой, обнявшись, спят под сводом церкви Павла. Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи. Все образы, все рифмы. Сильных, слабых найти нельзя. Порок, тоска, грехи, равно тихи, лежат в своих силлабах. И каждый стих с другим, как близкий брат, хоть шепчет другу друг: чуть-чуть подвинься. Но каждый так далек от райских врат, так беден, густ, так чист, что в них - единство. Все строки спят. Спит ямбов строгий свод. Хореи спят, как стражи, слева, справа. И спит виденье в них летейских вод. И крепко спит за ним другое - слава. Спят беды все.Страданья крепко спят. Пороки спят. Добро со злом обнялось. Пророки спят. Белесый снегопад в пространстве ищет черных пятен малость. Уснуло все. Спят крепко толпы книг. Спят реки слов, покрыты льдом забвенья. Спят речи все, со всею правдой в них. И цепи спят. Чуть-чуть звенят их звенья. Все крепко спят: святые, дьявол, Бог. Их слуги злые. Их друзья. Их дети. И только снег шуршит во тьме дорог. И больше звуков нет на целом свете. Но, чу! Ты слышишь - там в холодной тьме, там кто-то плачет, кто-то шепчет в стахе. Там кто-то предоставлен всей зиме. И плачет он. Там кто-то есть во мраке. Так тонок голос. Тонок, впрямь игла. А нити нет... И он так одиноко плывет в снегу. Повсюду холод, мгла... Сшивая ночь с рассветом... Так высоко. "Кто ж там рыдает? Ты ли, ангел мой, возврата ждешь,под снегом ждешь, как лета, любви моей? Во тьме идешь домой. Не ты ль кричишь во мраке?" - Нет ответа. "Не вы ль там, херувимы? Грустный хор напомнило мне этих слез звучанье. Не вы ль решились спящий мой собор покинуть вдруг. Не вы ль? Не вы ль?" - Молчанье. "Не ты ли, Павел? Правда, голос твой уж слишком огрублен суровой речью. Не ты ль поник во тьме седой главой и плачешь там?" - Но тишь летит навстречу. "Не та ль во тьме прикрыла взор рука, которая повсюду здесь маячит? Не ты ль, Господь? Пусть мысль моя дика, но слишком уж высокий голос плачет". Молчанье. Тишь. - "Не ты ли, Гавриил, подул в трубу, а кто-то громко лает? Но что ж, лишь я один глаза открыл, а всадники своих коней седлают. Все крепко спит. В объятьях крепкой тьмы. А гончие уж мчат с небес толпою. Не ты ли, Гавриил, среди зимы рыдаешь тут, один, впотьмах, с трубою?" "Нет, это я, твоя душа, Джон Донн. Здесь я одна скорблю в небесной выси о том, что создала своим трудом тяжелые, как цепи, чувства, мысли. Ты с этим грузом мог вершить полет среди страстей, среди грехов, и выше. Ты птицей был и видел свой народ повсюду, весь, взлетал над скатом крыши. Ты видел все моря, весь дальний край. И Ад ты зрел - в себе, а после - в яви. Ты видел также явно светлый Рай в печальнейшей - из всех страстей - оправе. Ты видел: жизнь, она как остров твой. И с Океаном этим ты встречался: со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой. Ты Бога облетел и вспять помчался. Но этот груз тебя не пустит ввысь, откуда этот мир - лишь сотня башен да ленты рек, и где, при взгляде вниз, сей страшный суд совсем не страшен. И климат там недвижен, в той стране. Откуда все, как сон больной в истоме. Господь оттуда - только свет в окне туманной ночью в самом дальнем доме. Поля бывают. Их не пашет плуг. Года не пашет. И века не пашет. Одни леса стоят стеной вокруг, а только дождь в траве огромной пляшет. Тот первый дровосек, чей тощий конь вбежит туда, плутая в страхе чащей, на сосну взлезши, вдруг узрит огонь в своей долине, там вдали лежащей. Все, все вдали. А здесь неясный край. Спокойный взгляд скользит по дальним крышам. Здесь так светло. Не слышен псиный лай. И колокольный звон совсем не слышен. И он поймет, что все вдали. К лесам он лошадь повернет движеньем резким. И тотчас вожжи, сани, ночь, он сам и бедный конь - все станет сном библейским. Ну, вот я плачу, плачу, нет пути. Вернуться суждено мне в эти камни. Нельзя прийти туда мне во плоти. Лишь мертвой суждено взлететь туда мне. Да, да, одной. Забыв тебя, мой свет, в сырой земле, забыв навек, на муку бесплодного желанья плыть вослед, чтоб сшить своею плотью, сшить разлуку. Но, чу, пока я плачем твой ночлег смущаю здесь - летит во тьму, не тает, разлуку нашу здесь сшивая, снег, и взад-вперед игла, игла летает. Не я рыдаю - плачешь ты, Джон Донн. Лежишь один, и спит в шкафах посуда, покуда снег летит на спящий дом, покуда снег летит во тьму оттуда". Подобье птиц, он спит в своем гнезде, свой чистый путь и жажду жизни лучшей раз навсегда доверив той звезде, которая сейчас закрыта тучей. Подобье птиц. Душа его чиста, а светский путь, хотя, должно быть, грешен, естественней вороньего гнезда над серою толпой пустых скворешен. Подобье птиц, и он проснется днем. Сейчас лежит под покрывалом белым, покуда сшито снегом, сшито сном пространство меж душой и спящим телом. Уснуло все. Но ждут еще конца два-три стиха и скалят рот щербато, что светская любовь - лишь долг певца, духовная любовь лишь тень аббата. На чье бы колесо сих вод не лить, оно все тот же хлеб на свете мелет. Ведь если можно с кем-то жизнь делить, то кто же с нами нашу смерть разделит? Дыра в сей ткани. Всяк, кто хочет, рвет. Со всех концов. Уйдет. Вернется снова. Еще рывок! И только небосвод во мраке иногда берет иглу портного. Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь. Кафтан дыряв, дыряв. Висит уныло. Того гляди и выглянет из туч Звезда, что столько лет твой мир хранила. 7 марта 1963 Джон ДОНН (1572–1631) Стихи в переводах ИОСИФА БРОДСКОГО Прощанье, запрещающее грусть Как праведники в смертный час Стараются шепнуть душе: "Ступай!" - и не спускают глаз Друзья с них, говоря "уже" Иль "нет еще" - так в скорбный миг И мы не обнажим страстей, Чтоб встречи не принизил лик Свидетеля Разлуки сей. Землетрясенье взор страшит, Ввергает в темноту умы. Когда ж небесный свод дрожит, Беспечны и спокойны мы. Так и любовь земных сердец: Ей не принять, не побороть Отсутствия. Оно - конец Всего, к чему взывает плоть. Но мы -- мы, любящие столь Утонченно, что наших чувств Не в силах потревожить боль И скорбь разъединенных уст,- Простимся. Ибо мы - одно. Двух наших душ не расчленить, Как слиток драгоценный. Но Отъезд мой их растянет в нить. Как циркуля игла, дрожа, Те будет озирать края, Не двигаясь, твоя душа, где движется душа моя. И станешь ты вперяться в ночь Здесь, в центре, начиная вдруг Крениться, выпрямляться вновь, Чем больше или меньше круг. Но если ты всегда тверда Там, в центре, то должна вернуть Меня с моих кругов туда, Откуда я пустился в путь. Шторм Кристоферу Бруку Ты, столь подобный мне, что это лестно мне, Но все ж настолько "ты", что этих строк вполне Достаточно, чтоб ты, о мой двойник, притих, Узнав, что речь пойдет о странствиях моих, - Прочти и ощутишь: зрачки и пальцы те, Которы Хилльярд мнил оставить на холсте, Пустились в дальний путь. И вот сегодня им Художник худших свойств, увы, необходим. Английская земля, что души и тела, Как в рост - ростовщики, нам только в долг дала, Скорбя о сыновьях своих, в чужом краю Взыскующих Судьбу, но чаще - Смерть свою, Вздохнула грудью всей, и ветер поднялся. Но, грянувшись вверху о наши небеса, Он устремился вниз и, поглядев вперед, Узрел в большом порту бездействующий флот, Который чах во тьме, как узники в тюрьме. И наши паруса набухли и взвились. И мы, на палубах столпясь, смотрели ввысь. И радовала нас их мощь и полнота, Как Сарру - зрелище большого живота. Но, добрый к нам тогда, он, в общем, не добрей Способных бросить нас в глуши поводырей. И вот, как два царя объединяют власть И войско, чтоб затем на третьего напасть, Обрушились на нас внезапно Зюйд и Вест. И пропасти меж волн разверзнулись окрест. И смерч, быстрей чем ты читаешь читаешь слово "смерч", Напал на паруса. Так выстрел, шлющий смерть Без адреса, порой встречает чью-то грудь. И разразился шторм. И наш прервался путь. Иона, жаль тебя! Да будет проклят тот, Кто разбудил тебя во время шторма. От Больших страданий сон, подобно смерти, нас Спасает, не убив. Тебя же сон не спас. Проснувшись, я узрел, что больше я не зрю. Где Запад? Где Восток? Закат или зарю И Солнце и Луну кромешный мрак скрывал. Но был, должно быть, День, коль Мир существовал. И тыщи звуков в гул, в единый гул слились. Столь розны меж собой, все Бурею звались. Лишь Молнии игла светила нам одна. И дождь, как океан, что выпит был до дна, Лился с небес. Одни, в каютах без Движенья, звали смерть, взамен дождя, с небес. Другие лезли вверх, чтоб выглянуть туда, Как души - из могил в день Страшного суда, И вопрошали мрак: "Что нового?" - как тот Ревнивец, что, спросив, ответа в стахе ждет. А третьи в столбняке застыли в люках враз, Отталкивая Страх огнем безумных глаз. Мы видели тогда: смертельно болен Флот. Знобило мачты, трюм разваливался от Водянки ледяной. А дряхлый такелаж, Казалось, в небесах читает "Отче наш". Лохмотья парусов полощутся во мгле, Как труп, что целый год болтается в петле. Исторгнуты из гнезд, как зубы из десны, Орудья, чьи стволы нас защищать должны. И больше нет в нас сил откачивать, черпать, Выплевывать затем, чтоб всасывать опять. Мы все уже глухи от хаоса вокруг. Нам нечего сказать, услышь мы новый звук. В сравненьи с штормом сим любая смерть - понос, Бермуды - Райский сад, Геенна - царство грез. Мрак - света старший брат - во всей своей красе Тщедушный свет изгнал на небеса. И все, Все вещи суть одна - чья форма не видна. Все формы пожрала Бесформенность одна. И если во второй Господь не скажет раз Свое "Да будет", знай - не будет Дня для нас. Столь страшен этот шторм, столь яростен и дик, Что даже в мыслях грех к тебе взывать, двойник. О слезах при разлуке Дай слезы мне Лить пред тобой, пока еще мы рядом. И каждую чекань печальным взглядом: Клейменные и ценятся вдвойне. Плодам на древе, Хранящим в своем горьком чреве Огромный образ дерева, сродни, Тебя роняют, падая, они. Не плачь же! и меня в слезах не оброни. Из пустоты Чеканщик создает подобье мира, На круглый шар с искусством ювелира Трех континентов нанося черты. Вот так же в каждой Слезе твоей я сталкиваюсь с жаждой Стать целым миром -- с обликом твоим; Мой небосвод из черт твоих творим. Не плачь, чтоб в смешанных слезах не сгинуть им. Сродни Луне О не усугубляй прилива горя! Не научай своим объятьям моря И так неравнодушного ко мне. Тоской своею Не подавай дурной пример Борею, Чтоб не вздымался, яростен и лих. Жестока вздохов глубина твоих, Коль воздух нам один отпущен на двоих. Посещение Когда твой горький яд меня убьет, Когда от притязаний и услуг Моей любви отделаешься вдруг, К твоей постели тень моя придет. И ты, уже во власти худших рук, Ты вздрогнешь. И, приветствуя визит, Свеча твоя погрузится во тьму. И ты прильнешь к соседу своему. А он, уже устав, вообразит, Что новой ласки просишь, и к стене Подвинется в своем притворном сне. Тогда, о бедный Аспид мой, бледна, В серебряном поту, совсем одна, Ты в призрачности не уступишь мне. Проклятия? В них много суеты. Зачем? Предпочитаю, чтобы ты Раскаялась, чем черпала в слезах Ту чистоту, которой нет в глазах. Блоха Узри в блохе, что мирно льнет к стене, В сколь малом ты отказываешь мне. Кровь поровну пила она из нас: Твоя с моей в ней смешаны сейчас. Но этого ведь мы не назовем Грехом, потерей девственности, злом. Блоха, от крови смешанной пьяна, Пред вечным сном насытилась сполна; Достигла больше нашего она. Узри же в ней три жизни и почти Ее вниманьем. Ибо в ней почти, Нет, больше чем женаты ты и я. И ложе нам, и храм блоха сия. Нас связывают крепче алтаря Живые стены цвета янтаря. Щелчком ты можешь оборвать мой вздох. Но не простит самоубийства Бог. И святотатственно убийство трех. Ах, все же стал твой ноготь палачом, В крови невинной обагренным. В чем Вообще блоха повинною была? В той капле, что случайно отпила?.. Но раз ты шепчешь, гордость затая, Что, дескать, не ослабла мощь моя, Не будь к моим претензиям глуха: Ты меньше потеряешь от греха, Чем выпила убитая блоха. Элегия на смерть леди Маркхэм Смерть - Океан, а человек - земля, Чьи низменности Бог предназначает для Вторжения сих вод, столь окруживших нас, Что, хоть Господь воздвиг предел им, каждый раз Они крушат наш брег, с сознаньем полных прав; Захлестывают нас, у нас друзей забрав. Тогда и материк потоки скорбных вод Рождает из себя; тогда и небосвод Клубится над землей, как скомканный платок Рыдающей души; и смешанный поток Несется в океан средь гробовых камней: Чем ближе цель сих вод, тем вкус их солоней. Но слезы, смывши грех, тем самым -- сами грех. За Божьим Ноем вслед, мы топим мир; из всех Рептилий человек всех больше ядовит: Посредством скрытых жал он сам себя язвит. Как скверные очки, рыданий пелена Мешает нам постичь, где - мы и где - она; Смерть, взяв ее от нас, не перешла границ. Так волны, гнев сокрыв, с искусством кружевниц На скользкий стелют брег лишь кружево свое; Так хладной дланью смерть украсила ее. Как, глину в печь вложив, оттоль спустя века Китайцы извлекут фарфор наверняка, Так из гробницы сей, из сумрачных глубин, Где плавятся Сапфир, Брильянты и Рубин, (Что были плотью ей) улучшенную плоть, Но с прежнею душой, Своей рукой Господь, Спалив наш грешный мир, из пепла извлечет И Мерой Всех Вещей на свете наречет. Да! Море, грабя нас, теряет часть себя. Смерть тела - младший брат, в пучине плоть губя, Дает простор душе, а той страшней стократ Погибель от греха, иначе - старший брат; Но оба терпят крах, взяв праведника в плен: Не согрешит мертвец, и уж подавно - тлен. Се, братьев тех лишась, она бредет в тиши. Что значит грех земной для неземной души? Не смертны в мире те, смерть не нужна кому. Она, и уходя, идет, как свет по тьму. Так Добродетель в ней была всегда сильна, Что Грех могла жалеть отвергнутый она; Чистейшей белизне мельчайших пятен жаль! Единой каплей яд, увы, дробит хрусталь! Греша лишь для того, чтоб доказать: верны Библейские слова, что вправду "все грешны", Так совести она простерла рубежи, Что истине ума недоставало лжи, Обмолвки чьи кладут легчайшую печать Греха на вещь - чтоб вещь нам лучше различать. Как Херувимы те, при скорости их всей, Которых окрылил в ковчеге Моисей, Она и в небесах стремится дальше, ввысь, По лестнице из слез, что ныне пролились. Столь Господу она явилась по душе, Что за поспешность Смерть себя клянет уже. О том же, сколь мила была всем нам она, На титлы несмотря, мягка, добра, умна, Опровергая сим ту ересь, будто не Способен нежный пол на дружбу - лучше мне Смолчать о сумме всех ее Достоинств здесь, Чтоб старой не сочли ее и - если спесь Со Смерти, что горда добычею, не сбить - Чтобы ее триумф нам не усугубить. Завещание Пред тем как в смертный час произнести "Прости", Позволь мне кое-что, Любовь, произнести Насчет наследства. Завещаю аз В дар Аргусу стоглазу пару глаз, Коль зреть им суждено, когда ослепну я; Коль нет, их слепоту - тебе, любовь моя. Язык -- Молве, мой слух - шпионящим послам, А слезы -- женщинам или морским волнам. Ты, о Любовь, той вверив наугад, В чьем сердце равных мне, как в океане - гад, Учила тем давать, кто чересчур богат. Светилам и телам небесным отдаю Я постоянство. Искренность свою - Иезуитам, знатокам души, И капуцинам - все мои гроши. Пусть верность заберет придворный приживал. Немногословность же всем тем, кто побывал За рубежом, с готовностью отдам. Свою задумчивость дарю шутам. Ты, о Любовь, с той выдумав связать, Чье сердце вообще бессильно осязать, Учила тем давать, кто неспособен взять. Католик, веру в дар я Римской церкви шлю. А сумму добрых дел раскольникам велю Доставить в их любезный Амстердам. Учтивость и приветливость отдам В любой колледж, известный нынче мне, Преподавателям. А скромность - солдатне, Что так же нужно ей, как цифры - букварю. Свое терпение картежникам дарю. Ты, о Любовь, ту выбрав целью мне, Кому моя любовь была чужда вполне, Тем учишь слать дары, кому претят оне. Кто был мои друзья, тем завещаю сим Я репутацию свою. Врагам своим - Прилежность. А сомнения свои Вверяю вам, учителя мои. Излишествам, врачам - болезни, смерти страх. Природе - все, что мной написано в стихах. Эпохе и стране, над коей ночи тьма,- Находчивость и остроту ума. Ты, о Любовь, судив, чтоб сердце завещал Той, образ чей мою Любовь предвосхищал, Звала дарами мнить все то, что возвращал. Тому, по ком в ночи последний раз Ударит колокол, я жертвую сейчас Труды по анатомии. В Бедлам - Моих бесплодных проповедей хлам. Коллекцию монет изысканную, где Есть древнеримские,- томящимся в нужде. И тем, кто счастье за морем привык Искать себе, - мой английский язык. Тот, о Любовь, заставлю чтить сосуд, Которому милей молокососов блуд. Твори ж моим дарам такой же мерзкий суд. Поэтому дарить отказываюсь впредь, Но целый мир убью, поскольку умереть - Вселенную разрушить навсегда. Тебя, Любовь, подавно. И тогда Все прелести твои не больше восхитят, Чем золото в копях, где рыться не хотят. И будут не нужней здесь все твои красы, Чем мертвому песочные часы. Ты, о Любовь, ту повелев любить, Кому с тобой и мной равно противно быть, Принудила к тому, чтоб всех троих убить.

Источник: http://all-art.org/literature/brodskij/donne_ctixi.htm

Источник: http://all-art.org/literature/brodskij/a_contents.htm

Источник: http://all-art.org/literature/brodskij/titl01.htm

Источник: http://all-art.org/literature/brodskij/titl01.htm

Джон ДОНН

(1572–1631)

БИОГРАФИЯ

Джон Донн
Выдающийся английский поэт, чье творчество стало связующим звеном между поэзией эпохи Возрождения и XVIII века. Родившись всего на восемь лет позже Шекспира, он тем не менее принадлежал к иному поколению и по-иному воспринимал мир. Донн прожил жизнь не очень долгую, но очень много в себя вместившую. По рождению - католик (его мать была внучатой племянницей Томаса Мора), он не смог получить диплома Оксфорда или Кембриджа, хотя учился в обоих университетах: его присуждение требовало перехода в протестантское вероисповедание. Свое третье образование - юридическое - Донн получил в корпорации Линкольнз-Инн - однако, не став ни ученым, ни юристом, Донн в 1596 г. принимает участие в зкспедициях лорда Эссекса. К этому времени он был уже известен как поэт - его первые стихи (сатиры) датируют 1593 г. Их рукопись, известная как "Книга Сатир Донна", имела широкое хождение в списках. Вслед за этим Донн имел возможность испытать и фантастические взлеты (член парламента, член Тайного совета Елизаветы I) и чудовищные невзгоды (лишение работы, полное отсутствие средств к существованию, даже тюремное заключение). В 1601 г. Донн принимает англиканское вероисповедание, в 1615 г., по настоянию короля Иакова I, принимает духовный сан. С 1621 г. и до конца своей жизни Донн занимает пост настоятеля Собора св.Павла, завоевав славу одного из лучших проповедников эпохи. Первая книга стихов Донна вышла лишь в 1633 г., через два года после его кончины: он сознательно не публиковал своих стихов и горько сожалел о двух прорвавшихся в самые для него трудные годы публикациях. Поэзия Донна - явление столь же грандиозное, сколь и загадочное. Его творчество обозначило возникновение новой школы - "поэтов-метафизиков", как назовет их через столетие доктор С.Джонсон. В своей ранней и зрелой лирике (сатирах, эпистолах, посланиях) Донн самым тесным образом связан с общеевропейским маньеризмом; как никто другой он выразил типичное для этого стиля ощущение дисгармонии мира, воплотил присущую ему рефлексию, контрасты спиритуализма и чувственности. Его подняя лирика - "Священные сонеты", написанные под влиянием книги главы ордена иезуитов Игнатия Лойолы "Духовные упражнения", и в особенности гимны, с их спокойствием и умиротворенностью, связаны с барочной поэтикой. Поэзия Джона Донна предуготовила и определила весь дальнейший путь развития английской поэзии конца XVII столетия. Однако, на протяжении XVIII и большей части XIX вв. творчество Донна было почти совсем забыто, интерес к нему возродился лишь в конце XIX в. В России мощная волна интереса к его поэзии приходится уже на наше время. Почитателем Донна был Иосиф Бродский, посвятивший ему одно из самых известных своих стихотворений, написанных до вынужденной эмиграции "Большая элегия Джону Донну".

knnr.ru

Екатерина Иванова (Федорчук) - Статьи

© 2003. При использовании данного материала ссылка на сайт обязательна

«Большая элегия Джону Донну» Иосифа Бродского

В одном из своих интервью Иосиф Бродский говорил: «Отношение поэта с переводчиком сводится к трем типам. Первый – вы ему доверяете, а он вас убивает; второй – вы ему не доверяете и он вас убивает: и третий, мазохистский – вы ему говорите: «убей, убей меня», и он вас убивает». Ироничность фразы показывает, что сам поэт предпочитает некий неназванный идеальный вариант. Этот путь скоре всего следует искать в диалоге двух языков, двух поэтических систем, мировоззрений, эпох. Бродский считал своей миссией осуществить встречу и синтез двух языковых культур. Переводя с английского (и других языков) поэт возвращал русской литературе извечно свойственную ей, но трагически забытую, «тоску по мировой культуре». Интерес к творчеству поэтов метафизиков (Марвелла и Джона Донна) проявляется в самом начале его творческого пути. Бродский подходит к ним как поэт и поэт – переводчик. В 1963 год 23-летний поэт пишет свою знаменитую «Большую элегию Джону Донну». практически этим стихотворением он открывает для русской литературной традиции нового поэта, творчество которого даже в Англии остается невостребованным вплоть до ХХ века. Открытию Донна для соотечественников способствовал Т. Элиот. В своем творчестве Т. Элиот ориентируется главным образом на французскую традицию и считает своим предшественником в родной литературе именно Донна. В произведениях поэтов метафизиков Элиот видит предшественников нового поэтического взгляда на мир, который мы находим в творчестве «проклятых поэтов». Элиота привлекает острота восприятия, столь свойственная новому времени, смелые сопоставления, развернутые витиеватые метафоры. Главное же открытие Донна, по мнению Элита, заключается в соединении чувства и мысли. Именно синтез чувства и мысли становится основным фактором стиля Бродского.

Вероятно, в круг интересов раннего Бродского Донн попадает благодаря знакомству с романом Хемингуэя «По ком звонит колокол», где эпиграфом были взяты слова Донна.

Прежде чем познакомить читателя с произведениями Донна. Бродский представляет нам его образ в одном из самых знаменитых ранних стихотворений «Большая элегия Джону Донну».

Первое, что обращает на себя внимание, в «Элегии» это разительное несходство поэтических приемов, характеризующих обращение к Донну и творчество самого Донна. Если для поэтов метафизиков и для искусства барокко в целом характерна усложненность метафорических конструкций, то поэтика «Элегии» ближе к аскетическому стилю классицизма. Стихотворение открывается весьма характерным для классицистов длинным перечислением

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, Уснули стол, ковры, засовы, крюк, Весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы, Хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда. Ночник, белье, шкафы, стекло, часы Ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду. Повсюду ночь: в углах , в глазах, в белье, Среди бумаг, в столе. В готовой речи, В ее словах, в дровах, в щипцах, в угле Остывшего камина, в каждой вещи.

У Бродского, в отличии от классицистов, прием перечисления настолько гиперболизирован, что воспринимается на грани пародии, пародией не становясь. Непомерные длинноты «Элегии», замеченные еще первыми читателями стихотворения, на наш взгляд, выполняют как минимум две функции: продлевают паузу, становясь своеобразным «тоннелем во времени»и создает впечатления вещной истинности всего текста. Перечисление простых , бытовых реалий в начале произведения подготавливает читателя к восприятию всего последующего образного ряда в ключе прямой номинации, создает иллюзию неметафорической безусловности происходящего. В одном ряду с бельем и посудой оказываются явления совсем другого порядка:

Мир небесный:

Спят ангелы. Тревожный мир забыт Во сне святыми – к их стыду святому, Геенна спит и рая прекрасный спит. Никто не выйдет в этот час из дому. Господь уснул . Земля сейчас чужда. Глаза не видят, слух не внемлет боле. И дьявол спит, И вместе с ним вражда Заснула на снегу в английском поле.

Мир творчества:

Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи. Все образы, все рифмы. Сильных слабых найти нельзя. Порок, тоска, грехи Равно тихи лежат в своих силлабах.

Сопоставление не приводит к снижению высоких реалий, скорее наоборот, не понижая поэтического статуса текста, повышают статус истинности высказывания. Как уже сказано выше, поэт создает иллюзию неметафоричности. Весь перечислительный ряд связан мотивом сна, одушевляющем вещный мир и в то же время являющемся метафорой смерти, небытия.

Композиционно стихотворение можно разделить на две части: – перечислительный ряд – описание полета души Донна (от третьего лица, за которым вероятно скрывается сам Бродский), вторая – диалог Джона Донна и его души. Монолог повествователя заканчивается обращением:

Но, чу! Ты слышишь – там в холодной тьме, Там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. Там кто-то предоставлен всей зиме. И плачет он. Там кто-то есть во мраке.

Автор, вероятно, обращается к спящему (мертвому) Джону Донну, тем самым силой творчества возвращая его из небытия. Начавшийся диалог автора и Донна переходит в диалог Донна с его душой, таким образом голоса автор и души Донна сливаются. Тоннель времени соединяет двух поэтов до тех пор, пока длиться текст . Образ Донна данный в «Элегии» максимально абстрактен, можно сказать, что это образ поэта вообще: Подобье птиц. Душа его чиста.

А светский путь, хотя должно быть, грешен, Естественней вороньего гнезда Над серою толпой пустых скворешен.

Единственная реминисценция из его творчества, отсылает нас к знаменитой проповеди, слова которой были взяты Хемингуэем к роману «По ком звонит колокол»: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши… Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по тебе».

Ты видел: жизнь, она как остров твой, И с Океаном этим ты встречался: со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой… … А здесь неясный край, Спокойный взгляд скользит по дальним крышам Здесь так светло, не слышен псиный лай И колокольный звон почти не слышен.

Связь стихотворения с проповедью Донна проявляется не столько в реминисценциях, сколько на глубинном философском уровне. Основная мысль, которая тревожит поэта, созвучна исканиям Донна. Это вопрос о смерти и бессмертии, о связи всего человечества и трагическом разладе человека с самим собой. Бродский не вторит Донну, но вступает с ним в спор. Донн утверждает единение всего человечества в смерти, так как это судьба каждого смертного. Бродский утверждает одиночество личности и в жизни, и в смерти.

На чье бы колесо сих вод не лить, Оно все тот же хлеб на свете мелет. Ведь если можно с нами жизнь делить, То кто же с нами нашу смерть разделит.

Человек одинок и внутри собственной личности – диалог Донна со своим высшим «Я» оборачивается разлукой

Лишь мертвой суждено взлететь туда мне. Да, да одной. Забыв тебя, мой свет, В сырой земле забыв на век, на муку Бесплодного желанья плыть во след, Чтоб сшить своею плотью, сшить разлуку.

Тело одухотворено, и душа с его потерей утрачивает что-то очень важное, как будто дневное мирское сознание человека больше, чем его нетленная сущность. (обратная, и в то же время в чем-то сходная картина наблюдается в «Страшной мести» Н. Гоголя: пани Катерина и ее душа, которая знает несравненно больше). И, Бродский создавал свою «Элегию», когда еще не был хорошо знаком с творчеством Донна. Тем не менее обращение к коренным вопросам бытия, к сферам запредельного, надчувственного мира, переживание мысли с интенсивностью чувства, все эти свойства сближают двух во многом непохожих поэтов.

Литература
  1. Бродский И. Большая элегия Джону Донну // Иностранная литература.
  2. Иванов В. О Джоне Донне и Иосифе Бродском // иностранная литература
  3. Иванов В. Бродский и метафизическая поэзия// Звезда . 1997. № 1
  4. Полухина В. Английский Бродский //Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. Итоги трех конференций. – СПб.: Журнал «Звезда», 1998.
  5. Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Издательство Независимая газета, 1998.
© 2003. При использовании данного материала ссылка на сайт обязательна

katlyric.narod.ru


Смотрите также